Путь Строителя 16 (СИ), стр. 19
С этими мыслями вышагивал через деревню и совсем не обращал внимания на свои темно-фиолетовые руки. Ну а чего на них смотреть? Столько процессов, и все работают, и к каждому я приложил руку. Как же я хорош, как мощны мои лапищи, вот что сейчас буквально кричало в моей голове.
Полку Хорг тряхнул на совесть, всем весом, так, что на ней подпрыгнули плошки. Выдержала и даже не скрипнула, а иначе и быть не могло, сажал ведь не на одни гвозди, а в паз, гвоздь тут идет довеском, для спокойствия души. Старая косо висела здесь невесть с каких пор на двух ржавых загогулинах, стыдоба, а не полка, и как он ее столько лет терпел, загадка.
— И зачем так над ней измываться? — Мирта наблюдала за проверкой от печки, вытирая ладони передником. — Она же тебе ничего дурного не сделала.
— Порядок такой, — буркнул Хорг и тряхнул еще разок, для верности. — Всё, пользуйся. Хоть чугунки на нее ставь.
— Мастер, — похвалила она и сунула ему пирожок прямо с противня.
Пирожок ушел в два укуса, и Мирта вложила в опустевшую ладонь второй. Отказываться он не стал, с ней это без толку, да и против ее пирожков не выстоит никакая сила воли.
Дом за последний месяц переменился так, что Хорг временами не узнавал его и сам. Печка пышет жаром, тяга выведена по уму. На подоконнике цветы в глиняных горшочках, в воздухе сдоба пополам с сушеными травами, и во всем хозяйстве не осталось угла, до которого не дотянулись бы ее руки. А ведь еще недавно здесь стояла серость, пахло старьем и кислятиной, и прибираться было незачем и не для кого. Теперь же домой тянет с любого конца деревни, бросай инструмент и топай.
К бутылке он больше не притронется, хоть золотом ее облей, тут и решать было нечего, решилось само. Полдеревни до сих пор припоминает ему ночные серенады под ее окнами, ну и на здоровье, свое он отголосил, теперь его напиток морс, а дверь ему открывают и без песен.
Сил прибавилось, в плечах с утра зуд, и главное, вернулось желание, охота горы сворачивать, причем не по праздникам, а каждый день до обеда. Считай, начал с чистого листа, и дальше всё у него пойдет по-другому. А старые страницы память подсовывает все реже, и если уж подкинет, внутри не занимается пожар и грудь не стягивает холодом. Полежит такая страница, полежит и перевернется сама. Дом снова стал домом, да и сам он, если по правде, ожил.
К полудню сели за отвар, меда Мирта не пожалела, и бублики таяли на глазах, не напасешься. Она тихонько напевала себе под нос что-то без слов, и под это пение думалось лучше некуда.
— Куда тебе пятый? — Мирта отодвинула блюдо. — Треснешь же.
— Не тресну, я проверял, — прогудел Хорг и дотянулся все равно.
— Вот и полку так проверяешь.
— Полка выдержала. А я чем хуже?
Она только вздохнула и пододвинула блюдо обратно, и до того всё это мирно, что кажется, так они и прожили целую жизнь, и впереди ее еще столько же, только успевай. Про себя Хорг уже расписал осень наперед, перебрать сени да нарастить крыльцо повыше. К холодам захочется и дверь потяжелее, чтобы тепло не гуляло по щелям, а по весне можно замахнуться на пристройку, сруб позволяет, комнатка выйдет небольшая, зато светлая, окном на восход. Мало ли зачем пригодится, о таком и думать положено вполголоса, чтобы не спугнуть.
День сполз за середину, натопило до духоты, и они выбрались во двор, к огню, благо выходной у Хорга нынче официальный, все чин чином, не грех и посидеть. Деревня, правда, переживала это событие тяжелее самого Хорга.
— Хорг, ты, говорят, выходной взял? — не утерпел прохожий с коромыслом. — Захворал, что ли?
— Отдыхаю! — рыкнул Хорг.
— Во дела… — крякнул прохожий и пошагал своей дорогой, поминутно оглядываясь.
Отвар исходил паром, в углях доходила картошка, и лучшей компании для такого дня не сыскать, а кто ждал от Хорга бутылку, тому ждать еще долго. Мирта вынесла штопку, пристроилась рядом, и молчалось с ней так же ладно, как и говорилось.
Тем временем мимо протопал Рей, фиолетовый по самую макушку, впору за медяк на ярмарке показывать, и довольный до неприличия, это видно даже со спины. Спешил куда-то к себе на участок, и у мелкого на радостях аж уши светятся.
— А ведь он даже не знает, что в мастерстве меня обошел, — проговорил Хорг, глядя ему вслед.
— Ну так скажи ему об этом, — поддела Мирта.
— Ага, сейчас, бегу теряя лапти, — Хорг шумно отхлебнул из кружки. — Пусть и дальше не знает, а то загордится и расслабится. И вообще, может, это я его таким воспитал. Хотя…
Он поскреб лысину, и мысль сама увяла, себе-то врать смысла нет. Подмастерьем мелкий у него ходил, было дело, и грамоту мастера Хорг ему выбил сам, дошел до старосты и стоял над душой, пока на бумагу не легла печать. Только этому не выучишь, хоть двадцать лет бейся, оно в человеке или сидит, или нет, а откуда взялось, вопрос не к Хоргу.
— И тебя это не волнует? — Мирта склонила голову набок. — Ну, что он обошел тебя. С Бьёрном, помнится, ты немного обиделся.
— Да какой там, рад за мелкого, — хмыкнул Хорг. — Но ему не говори, поняла? — погрозил ей пальцем.
— Могила, — пообещала она, а улыбку спрятать не успела.
Угли дышали ровно, допивали уже по второй, и Мирта потянулась подкинуть в огонь пару веток. Но в этот момент по ушам ударил армейский рог, один-единственный чистый сигнал, и рука ее замерла над костром.
Двор смолк, улица за плетнем оборвалась на полуслове, а следом зашлась дребезгом железная пластина набата, и колотили по ней часто и зло, чем под руку попало.
Топор стоял в сенях, и за порог Хорг вылетел прямо с ним.
— В дом! — бросил он Мирте на бегу.
К северным воротам стекалась половина деревни, мужики похватали кто колун, кто вилы, из проулков выныривали все новые, и никто ни о чем не спрашивал, набат объяснил всё разом.
С земли там ничего не разглядишь, кроме спин и затылков, так что Хорг свернул к ближайшему бараку и взлетел наверх.
Стража делала свое дело четко по команде, по рельсам с обоих концов уже катились к северу вагонетки с баллистами, и расчеты вертели катушки не дожидаясь остановки, заряжали прямо на ходу. Стрекотали храповики, тетивы вставали на зубцы, а скоро в сторону леса смотрело десятка два заряженных орудий, с гребня и с обеих привратных башен.
Лагерь внизу поднялся в одну минуту, солдаты оставляли котлы и миски, половина уже строилась лицом к опушке, смыкая щиты, вторая мчалась через поле, и никакого командующего им для этого не потребовалось, каждый знал свое место.
А из леса вывалились люди и побрели к лагерю, двое еле переставляли ноги, третий тащил на плечах четвертого, и отсюда видно, что живого места на них нет, одежда изодрана, под ней чернеет кровь.
Первыми до них добежали караульные с постов, подхватили каждого, и дальше четверых несли на руках.
Егерей Хорг признал еще сверху, что ни год они тут гостили, пока служба не увела отряд в дальние края, Ярга он помнил по имени, остальных в лицо. И одно Хорг знает про них твердо, в чаще они хозяева, оттуда или не выходят вовсе, или выходят своим ходом, целехонькие. Чтобы егеря возвращались вот так, на чужом горбу, такого он не видал ни разу.
Вниз Хорг ссыпался обратно и поспел к воротам вместе с носилками, а там вышла заминка. Солдаты встали перед проемом всем строем, внутрь армейцам хода нет, правило это староста завел с самого их прихода.
Гундар уже был на месте, и хватило ему одного взгляда на серые лица.
— А ну заходите, бегом! — рявкнул он и ткнул рукой, куда нести.
И армейцы впервые вбежали в деревню, а та уже замерла окончательно. Бабы прижимали к себе детей, работяги бросали тачки посреди улицы, и толком никто ничего не понимал.
К лазарету народ стягивался отовсюду, и Хорг шел со всеми, сжимая бесполезный теперь топор. Толпа сама раздалась перед носилками, на них лежал самый крупный из четверых, лицо восковое, наспех намотанные поверх куртки повязки потемнели насквозь. Его унесли за дверь, и та закрылась.