Восхождение Морна. Том 10 (СИ), стр. 41

И в этой растянутой секунде я смотрел на седого доброго деда, который десять лет помогал слепой старухе, ставил на ноги её сына, и окончательно убеждался в том, что это сделал он.

По привычке я потянулся к нему Оценкой, ожидая обычную простыню из процентов и скрытых строк. И почти ничего не поймал. Только пару бледных, еле проступающих строчек, будто дар продирался сквозь мокрое одеяло. Паршиво.

Получается, он как-то понял, что я умею читать людей насквозь. И заранее закрылся.

И смотрел он на меня уже не как ещё час назад. Утром это были тёплые, чуть усталые глаза старика, у которого душа болит за каждого жителя деревни. Сейчас в них появился едва заметный прищур, словно он пытается понять, что я буду делать дальше.

Мы стояли и оба держали морду кирпичом. Я подозревал, что он уже понял, что я всё знаю. Он подозревал за мной ровно то же самое. И ни один из нас не был уверен в другом до конца.

Улыбаемся и машем, Артёмка. Улыбаемся и машем.

— Господин Морн! — Тихон разогнулся над верстаком у забора и приветственно поднял рубанок, и голос его был тёплый, домашний, без единой трещинки. — Ну что, пустила тебя Аглая-то?

Выглядел он как реклама здоровой старости. Рукава закатаны, на предплечьях стружка, борода волосок к волоску, глаза снова добрые и внимательные, будто прищура и не было. Актёрище.

Ну что ж. Подыграем.

— Пустила, — сказал я и оперся на забор с ленью человека, которому спешить решительно некуда. — Думал, расскажет чего про дочку, чего я ещё не знаю. Но, получается, зря сходил. Аглая только поплакала немного, повспоминала, какой та в детстве была, и всё. Так что дело, считай, раскрыто. И нам пора уезжать.

— Это как же, мил человек, раскрыто?

Спросил он как будто взволнованным голосом. Но пауза перед «мил человек» была на полтакта длиннее, чем нужно. Он не поддерживал разговор. Он пытался понять, много ли я успел нарыть и к каким в итоге пришёл выводам.

Что ж, и здесь тоже можно подыграть.

— Думаю, ваш Ермила и есть жрец бога Пепла, — сказал я скучным голосом. — Всё это время этот… ублюдок… продолжал жить рядом с вами, хотя именно он виновен в смерти Зоряны. А как мы начали под него копать, так он засуетился и, в итоге, дал по тапкам.

Всего на мгновение по лицу деда пробежало удивление.

— А тапкам-то за что досталось?

— Это у нас, городских, так говорят про сбежавших, — ухмыльнулся я.

Старик слегка ухмыльнулся и покачал головой. Рубанок прошёл по доске и снял длинную ровную стружку. Руки у старика не дрогнули. Хорошие руки, крепкие. Такими руками либо строгают, либо душат, и по самим рукам не поймёшь, чем именно они занимались последние сорок лет.

— Ишь ты, — уронил он. — Ермила, значит.

— Ермила… — Я развёл руками, мол, се ля ви. — Так что завтра на рассвете мы уходим во Вьюжный. Как доберёмся до города, доложу кому надо, пусть присылают дознавателей и ловят вашего беглого жреца по всем оврагам. Это их хлеб. Я в охотники за головами не нанимался.

Врагу нет музыки слаще, чем услышать от тебя его собственную сказку, в которую ты будто бы поверил. Спи спокойно, дорогой Тихон. Чужаки купились, чужаки уходят.

Рубанок замер над доской.

— Дознавателей, говоришь. — Тихон повёл плечом, будто ему вдруг поддуло в спину. — Оно, конечно, тебе виднее, мил человек. Только вот что скажу, по-стариковски. Ты подумай, надо ли. Дело-то старое, десять лет ему. Пришлёшь ты своих людей из города, а они ж не разбираться приедут, они трясти местных. Каждого перещупают, в каждый погреб залезут. А там, глядишь, и барону нашему доложат, что в Ольховке неспокойно. А барону только повод дай. Он мужик лихой, налетит с гвардией, кому в зубы, кому плату втрое повысит. А нам тут потом жить ещё…

Смотри, как складно лопочет. Дознавателей ему, вишь ты, не надо.

А ведь про дознавателей я ляпнул не просто так. Просто закинул удочку, чтобы проверить реакцию Тихона. И она получилась очень даже красноречивой.

Оно и понятно. С момента погашения храма и смерти Зоряны прошло уже десять лет, а старик так никуда не уехал. Какой из этого можно сделать вывод? Правильно. Его что-то здесь крепко удерживало. А началась бы проверка, то скорее всего пришлось бы на самом деле бежать. Причём как можно быстрее и как можно дальше.

Надо будет ещё разобраться, чего это он так вцепился в этот храм. Наверняка для этого есть какая-то конкретная и очень весомая причина. Но это потом… А пока дадим старику немного расслабить булки.

— А ведь вы правы… — Я задумчиво поскрёб подбородок. — Мне-то оно и правда без надобности. Имя Зоряны очистили, жреца из деревни выкурили, дело закрыто. Остальное не моя забота.

Плечи у него немного опустились.

— Вот и я о чём, — покивал он. — По уму надо всё делать, без шуму.

Он снова склонился над доской, и рубанок пошёл гулять по дереву, снимая тонкую стружку. Спокойно, размеренно, с удовольствием мастерового, которому спешить некуда. Я успел досчитать до трёх, дав старику как следует поверить, что разговор окончен и чужак вот-вот уйдёт восвояси.

— Ладно. Никаких дознавателей. — Я оттолкнулся от забора. — Только просьба к вам. Если Ермила ваш вдруг объявится, сами не геройствуйте, а лучше пошлите весточку в город. Он всё-таки жрец Пепла, а с такими шутки плохи, полдеревни спалит и не поморщится. Обещаете?

И вот тут староста ошибся.

— Не воротится он, — сказал Тихон слишком уверенно. И, будто спохватившись, тут же добавил: — Ну то есть куда ему ворочаться? Раскрыли ведь злодея. Кто ж по своей воле полезет туда, где его уже ждут.

Секунду мы смотрели друг на друга. Он понял, что сболтнул лишнего, я это услышал, и оба сделали вид, что ничего такого не произошло.

— Ну, надеюсь, вы правы, — легко согласился я. — Спокойнее спать будете.

Я оттолкнулся от забора, но уходить пока не спешил.

— Тихон, ещё вот что. Мы бы у вас переночевали, а с рассветом ушли. Химера моя к вечеру только вернётся, да и людям отдых не помешает, ночь, как понимаете, была очень весёлая.

Старик поскрёб бороду, и на добром лице снова проступила забота.

— Ты не серчай, мил человек, но лучше бы вам сегодня уехать. — Он вздохнул. — Народ-то у нас взбаламученный. С утра вон толпой к тебе шли, я насилу утихомирил. Ты пойми, они ж на твоё слово про Ермила не поглядят. Чужак сказал, а чужаку у нас веры нет. Тут надо, чтоб сперва улеглось, отошли люди, а после я уж сам с каждым потолкую, по-нашему, по-соседски. Растолкую тихо-мирно. А пока ты тут маячишь, толку не будет, только пуще разъярятся. Полезут опять, чего доброго, с вилами. Так что уходите сегодня, так для всех лучше будет.

Резонно. И, что забавно, на этот раз старый чёрт почти не врал: народ он взбаламутил сам и сам же теперь боялся, что тот выйдет из-под контроля. Одно «почти» портило всю идиллию. Разговор по душам он затевал не затем, чтобы обелить сбежавшего Ермила, а затем, чтобы поглубже закопать его вместо себя, пока чужаки не мешаются под ногами.

— Понял вас. И не хочу доставлять вам хлопот. — Я кивнул. — Соберёмся и через пару часов уйдём. Дождусь только химеру и тронемся.

— Вот и славно. — Он вроде как успокоился, но с места меня не отпустил. — Господин… А если не секрет, что Зорянушка матери передала? Она же мне тоже как дочь была. Хотел бы знать, какого ей на другой стороне…

Вот же му… хитрец. На всякий случай решил разузнать что такого Зоряна передала матери. А вдруг там, к примеру, было что-то такое, что понял только приближенный к храму огня человек? Почему нет. Кто этих призраков знает, в конце концов.

Я обернулся, не вынимая рук из-за пояса.

— Да ничего особенного. — Я пожал плечами, всем видом показывая, что пересказываю скучную бабью сентиментальность. — Просила передать матери, что не держит на неё зла. Зоряна ведь рассказала, что мама была против её служения, и что они часто из-за этого ругались. Ну вот дочка и просила сказать, что ни о чём не жалеет и чтоб мать её отпустила наконец. Что любит, скучает и хочет, чтобы она жила дальше и перестала по ней убиваться. Аглая поплакала немного, я посидел рядом для приличия и пошёл обратно. Не люблю такие сцены, если честно. Всю душу переворачивает.