Восхождение Морна. Том 10 (СИ), стр. 16

Время неторопливо шло, огонь в плошках понемногу выгорал и оплывал, за маленьким окошком давно стояла глухая чернота, голоса вокруг делались всё громче, развязнее и бестолковее, как оно всегда и бывает, когда выпивка понемногу берёт над людьми верх. И чем дольше тянулся этот сытый, тёплый, разморённый вечер, тем сильнее грызло ощущение, что что-то пойдёт не так.

А испортил всё Ермил. Весь вечер он только мрачнел и пил крепче остальных, так что кончилось это предсказуемо. И на очередном упоминании о Зоряне его наконец-то прорвало.

— Послушница, тоже мне, — пробормотал он хрипло, ни к кому не обращаясь, и в его голосе клокотала такая застарелая, перегоревшая злость, что за столом разом притихли. — Тварь она была, а не послушница. Гордячка проклятая. Ходила, нос задирала, ни на кого не смотрела, святошу из себя строила…

Кто-то из мужиков примирительно тронул его за плечо, негромко, по-свойски проворчал, мол, будет тебе, Ермил, помянули и хватит, не ко времени. Сосед подвинул ему кружку, кто-то заговорил на другую тему. Ермила пытались мягко увести в сторону, не дать разойтись, как привычно осаживают своего же подвыпившего друга, за которым такое, видно, водилось не впервой. Но его уже несло.

— Чего «хватит»? — он стряхнул чужую руку с плеча. — Я правду говорю. Ходила как святая, а кончила-то как? У холодного алтаря, в грязи. Поделом ей. Святоше нашей.

— Замолчи…

Митяй сидел прямо напротив него, через стол. Его пальцы медленно сжались в кулаки, а тяжёлый и неподвижный взгляд застыл на Ермиле.

— А то что? — Ермил грузно повернулся к нему всем телом, и в осоловелых глазах сверкнул нехороший блеск. — Что ты мне сделаешь, щенок? Сестрица твоя…

Договорить он не успел. Митяй взвился, опрокинув лавку, метнулся через весь стол и вцепился Ермилу в глотку. Тот лишь качнулся от наскока, перехватил парня за грудки и отшвырнул от себя, как котёнка. Митяй отлетел, спиной впечатался в стену, но тут же оттолкнулся и кинулся снова, вслепую, отчаянно, целя кулаками в лицо.

И тут стало видно, что Ермил очень неплохой боец. Двигался он экономно, без замаха и суеты, как человек, за плечами у которого не одна драка.

Стоило Митяю налететь, как один скупой шаг в сторону увёл помощника старосты с линии удара, и кулаки парня ушли в пустоту, а в следующий миг короткий тычок под рёбра согнул его пополам. Тяжёлая ладонь легла Митяю на загривок, и не успел тот опомниться, как уже лежал лицом в столе, придавленный так, что было не шевельнуться.

Ермилу хватило пары секунд, чтобы показать: в драке против него парню ловить нечего.

Дальше тянуть я не стал. Одним движением перемахнул через лавку, в два шага оказался прямо за спиной у Ермила и опустил ладонь ему на предплечье, которым он вдавливал затылок Митяя в столешницу.

— Завязывай, — сказал я ровно, спокойно, почти дружелюбно. — По-хорошему прошу.

Охотник не шелохнулся. Помолчал секунду, другую, а потом медленно, словно нехотя, повернул ко мне тяжёлую голову. В осоловелых от браги глазах не было ни капли испуга, одно только тупое пьяное упрямство и злость человека, которому помешали прямо в процессе развлечения.

Он только набычился, не подумав отпускать парня, и всем видом спрашивал, кто я, собственно, такой, чтобы раздавать ему тут указания. Вместо ответа я чуть сжал пальцы, спокойно навалившись сверху всем весом, пока не нащупал нерв над локтем и не придавил его как следует.

Надо отдать Ермилу должное, мужиком он оказался крепким и держался до последнего: не охнул, не дёрнулся, только желваки заходили под кожей. Вот только долго делать вид, что всё в порядке, у него всё равно не вышло, потому что я видел, как взгляд у него плывёт, как лоб покрывается испариной, а губы понемногу белеют.

— Успокойся, — проговорил я негромко, так, чтобы слышал только он, и глядя ему при этом прямо в глаза. — Это драка сейчас никому не нужна.

Ещё пару секунд он смотрел на меня в упор, тупо и упрямо, словно прикидывал, выдержит ли, если продолжит сопротивление. А потом будто что-то в нём щёлкнуло: понял, видно, что приезжий мальчишка не из тех, кого возьмёшь напором, и что упираться себе дороже. Он медленно разжал тяжёлую ладонь, выпустил наконец помятого Митяя и подался назад, отваливаясь от стола.

Я тут же убрал руку с его предплечья.

Ермил молча сгрёб со стола свою кружку, запрокинул голову и осушил её одним долгим, жадным глотком, так что по небритому горлу заходил кадык, а после со стуком впечатал пустую посудину обратно в доски. Обвёл нас всех мутным тяжёлым взглядом, задержал его на мне чуть дольше прочего, словно затёсывая в память, и, не проронив больше ни единого слова, развернулся и пошёл прочь со двора.

Шёл он тяжело, косолапо, чуть пошатываясь, и по дороге задел плечом одного из мужиков, да так, что тот отлетел в сторону и едва не упал. А у самой калитки его прорвало в последний раз: он от души саданул кулаком по бревенчатой стене сарая, так что глухо ухнуло дерево и где-то в темноте заполошилась потревоженная птица. И только после этого сгинул в ночи, скрываясь за калиткой.

Митяй рванулся следом, и я едва успел поймать его за плечо и притянуть назад.

— Пусти! — сипло выдохнул он, дёргаясь всем телом в сторону калитки. — Пусти, я ему сейчас…

Но я держал крепко и не дал ему вырываться.

Тем временем за столом висела тяжёлая, неловкая тишина. Мужики переглядывались, не зная, куда девать глаза, хозяин хмурился. Надо было разрядить обстановку, пока вечер окончательно не скис, и я обвёл двор широкой добродушной усмешкой.

— А я уж было решил, что у вас тут совсем скучно живут, — сказал я в пространство и поднял кружку. — Это ж какой деревенский праздник без хорошей драки? Считай, и не гуляли. Ну, за гостеприимство.

Секунду стояла тишина, а потом кто-то из мужиков не сдержался и хрюкнул, за ним прыснул второй, и вот уже весь стол гоготал, облегчённо и от души, радуясь поводу спустить пар. Кто-то хлопнул ладонью по доскам, кто-то потянулся за кружкой, разговор сам собой пополз дальше, и про недавнюю стычку все как будто забыли.

Под этот смех я и увёл Митяя. Приобнял за плечи, по-свойски, словно просто отвожу перебравшего парня проветриться, и повёл прочь от стола, в дальний угол двора, к поленнице, где было потемнее и потише, подальше от чужих ушей.

Там он наконец перестал вырываться, обмяк, привалился спиной к сложенным дровам. В тусклом свете выползавшей из-за туч луны видно было, как по его осунувшемуся лицу катятся злые, бессильные слёзы, а он сердито, по-детски размазывает их кулаком.

— Ненавижу его, — выдавил он, не глядя на меня. — Ненавижу…

— За дело хоть? — Я привалился к поленнице рядом. — Мужик, конечно, тот ещё индюк. Но паршивый характер — это ещё не преступление. Мало ли на свете злобных козлов, которые бросаются на всех подряд. Если на каждого реагировать, никаких нервов не хватит.

— Да при чём тут характер! — Митяй вскинулся, и в голосе у него зазвенело что-то отчаянное. — Не в том дело. Не в том. — Он сглотнул, оглянулся на освещённый двор, понизил голос почти до шёпота и выпалил то, ради чего, видно, и рвался: — Это он. Понимаешь? Ермила и есть тот самый жрец Пепла, который убил мою сестру!

Глава 7

Перед бурей

Вот это поворот.

Я ещё раз прокрутил в голове Ермила, попробовал примерить на него роль жреца тёмного бога, и эти два образа никак не сходились.

Мрачный — это да, тут без вопросов. Взрывной — тоже, я только что в этом убедился, когда он голыми руками чуть не свернул парню шею. И характер дрянной, с таким человеком общаться — никакого удовольствия. Вот только какой из него, к чёрту, жрец?

Был у меня в прошлой жизни ученик. После того как завязал со спортом, он пошёл работать в отдел по борьбе с экстремизмом и за пару лет нагляделся там сектантов всех мастей: от безобидных чудаков, которые ждали конца света по расписанию, до совсем уж мутных типов, что резали по подвалам всякую живность во славу очередного тёмного божка.