Системный Кузнец XV (СИ), стр. 27

— Угу. Угу. Угу, — промычал он, принимая лист.

Пока он разворачивал его и подносил к лампе, я разглядел на стене, чуть выше его плеча, небольшую дощечку с надписью, сделанной от руки и заметно вкось: КВАРТАЛЬНЫЙ БЕРТОЛЬД КРЯКВА. Дощечка висела на одном гвозде и, судя по слою пыли на верхнем ребре, никого здесь давно не занимала.

Изучал он временную бумагу долго, поворачивая её то одним боком, то другим, трогая оттиск Железного Кулака подушечкой пальца и придвигая лампу ближе. Потом поднял голову и смерил меня взглядом от сапог до лица. Взгляд этот я запомнил сразу, поскольку он совершенно не походил на то, чем встретил меня сегодня утром Оттон Мерк. Дознаватель искал расхождения между сказанным и происходящим в глазах. Бертольд Кряква явно прикидывал, с какой стороны ко мне подступиться и сколько с меня можно взять. Делал он это неторопливо, обстоятельно, как оценщик, взвешивающий на ладони чужой слиток.

— Значит, «Три Балки», — сказал он и потянул к себе толстую книгу в кожаном переплёте с обтрёпанными углами.

Он открыл её ближе к концу, повёл пальцем по свежей странице, беззвучно шевеля губами, дошёл до нужного места и покивал.

— Так и есть. Подавал он мне поутру список, и имена ваши в нём стоят все до единого. Стало быть, вопрос у нас с вами лежит уже в плоскости закона и порядка, и это очень хорошо, молодой человек. Очень хорошо, когда человек сам приходит, а не когда за ним идут.

Он откинулся назад, и стул под ним жалобно скрипнул.

— Допустим теперь, выпишу я вам отметку. Порядок дальнейший вам знаком?

— Пока не знаком, — сказал я.

Вздох, который он издал, был длинным и полным сочувствия. Я отчётливо увидел, что ответ мой доставил ему настоящее удовольствие. Квартальный откинулся ещё глубже, отчего кафтан разошёлся и открылся круглый живот, сложил на нём розовые руки поверх и сделался разом и довольным, и до крайности озабоченным, что при его лице выходило почти искусством.

— Вот то-то и оно, — начал он. — Порядок нынче такой, что и здоровому человеку впору за голову схватиться. Гостевой лист вам положено получить в три дня, иначе всякий караул на воротах вправе вас завернуть, а стража при обходе — свести вниз для разбирательства. Лист же этот без подписи двух рук не даётся. Первая рука моя, тут я хозяин и спорить со мной некому. Вторая рука в Палате Учёта, а Палата по военному времени сидит с прошениями по семь дней и раньше срока листа не выдаёт, потому как всякое имя, пришедшее с земель Лиги, у них теперь идёт через отдельную книгу. Считайте сами: три дня у вас есть, семь дней у них уходит. И выходит, что человек честный, пришедший своими ногами, к исходу третьего дня оказывается в положении беглого, и приходят к нему уже с требованием город покинуть до вечерней смены караула.

— Ох, — сказал я и покачал головой самым сокрушённым образом. — Это ведь крайне неприятно.

Мне и правда сделалось любопытно, куда он доведёт этот разговор и каким поворотом выйдет к тому месту, ради которого всё говорилось.

— Неприятно, — согласился он с чувством. — Многие на том и ломаются, уходят обратно к рубежу, а иные и вовсе спускаются в Подол, где бумаг никто не спрашивает, и там пропадают. Только вам, молодой человек, повезло. Повезло вам в том, что квартальный в здешнем участке о людях печётся как о родне, а о приезжих в особенности, поскольку сам когда-то пришёл сюда с одним узлом и знал, каково это, когда тебя гонят от одного стола к другому. И оттого имеются у меня некоторые, скажем так, услуги. Я имею право снестись с Палатой напрямую, минуя общую очередь прошений, за своей припиской и под свою ответственность, а приписка эта требует моего свидетельства о вашем добром поведении и о твёрдости вашего жительства. Свидетельство пишется мною лично, вечерами, сверх положенных мне часов, и посыльному до Палаты тоже платить приходится из своего кармана. Плата за то берётся символическая, единственно в возмещение хлопот.

— Повезло нам, — сказал я, кивая. — Вот уж действительно повезло.

— Истинно, — подтвердил он. — Истинно так.

Я посмотрел на кривой табурет. Подошёл, тронул его носком сапога, потом сел, осторожно перенося вес и прислушиваясь, как поведут себя ножки. Табурет держал. Мне почему-то вспомнился Гуннар, рухнувший тогда на пол вместе со своим рассохшимся троном посреди кузницы Оплота, и я решил, что валиться при квартальном мне сейчас совершенно ни к чему. Сел я затем, чтобы оказаться с ним на одной высоте и близко, поскольку разговор входил такой, где расстояние имеет значение.

— Мы были бы вам крайне признательны, почтенный Бертольд, если бы вы нам с этим подсобили, — сказал я. — Дело, однако, обстоит так, что послезавтра нам назначена в Сером Доме очная встреча по нашему делу, и после неё, при благоприятном исходе, получение прочих бумаг пойдёт у нас само собой и без очереди, поскольку решать станут уже наверху.

Лицо у него чуть опало. Он погладил живот, повёл нижней губой, и я увидел, как из-под добродушия проступает досада человека, у которого товар почти забрали с прилавка прямо на глазах.

— Но вы человек здесь далеко не последний, — продолжил я, — и это видно с первого взгляда. Поэтому нынче вы нам поставьте отметку без лишних вопросов, как оно и положено по закону. А заодно подсобите ещё в одном деле, о котором я скажу. И вот эта услуга будет нами оценена так, что вы, я в том не сомневаюсь, останетесь довольны.

Я опустил руку под полу, нашарил в кошеле на ощупь одну серебряную монету, вынул её и положил на стол между чернильницей и книгой.

Серебряная монета легла на дерево со звоном. Я увидел, как лицо Бертольда Кряквы переменилось. Взгляд его упал вниз, задержался на кружке металла дольше, чем наверное было положено, и в этом промедлении я прочёл всё, что требовалось знать о его отношении к этому серебряному. Он быстро облизнул губы, шевельнул пальцами на животе, будто те сами собой потянулись к столу, и лишь потом опомнился, выпрямил спину и придал лицу такое выражение, с которым принимают известие о чужой болезни.

— Это вы, знаете ли, поторопились, молодой человек, — сказал он с достоинством. — Услуга на то и услуга, чтобы сперва разобрать, о чём идёт речь, а уже после того говорить о плате. Иначе выходит суета, а суета в нашем деле никого до добра не доводила.

Другого человека такой поворот, вероятно, сбил бы с толку и заставил гадать, чем он оскорбил хозяина комнаты. Я же смотрел на розовые руки, сложенные поверх кафтана, да на подбородок, приподнятый ровно настолько, чтобы обозначить значительность, и понимал ход этой мысли. Серебряный, лежавший между чернильницей и книгой, стоил, по здешним меркам, недели его законного жалованья, а то и двух, и именно поэтому он теперь набивал цену, ибо всякий торговец, увидевший, что покупатель платит без торга, немедленно начинает подозревать себя в дешевизне.

— Разумно, — усмехнулся я. — Я и сам за металл не берусь, пока не пойму, что от него потребуется. Одно дело выковать гвоздь, и совсем другое — меч. Заготовка одна, а значение в них вкладываешь разное.

— Вот! — Бертольд поднял палец. — Сравнение весьма подходящее, хотя я в металле, признаться, не сведущ вовсе. Слушаю вас.

Он натянул на себя вид человека государственного, готового вникать в тяжбу о наследстве, и даже кот, подошедший к столу и вставший на задние лапы, чтобы понюхать край книги, не сумел этого испортить.

— Дело такое, — начал я. — Послезавтра судьба наша решится в Сером Доме, и я имею основания думать, что решится она к лучшему. Мы намерены осесть в Поясе и открыть мастерскую. Кузнечную, с хорошим горном, наковальней и правом брать заказы. А кто, как не квартальный, ведает, где в его квартале освободился двор под наём либо под выкуп, и кто узнаёт об этом прежде всех прочих? Полагаю, всякое такое сведение идёт через вас раньше, чем попадает в трактирные разговоры. Верно ли я понимаю здешний порядок?

Он покивал медленно и весомо. Подбородок его при этом жил собственной жизнью, увеличиваясь в размерах и словно бы объявляя всей комнате о важности человека, который его носит.