Системный Кузнец XV (СИ), стр. 13

— Крепкая у вас аура, молодой человек, — произнёс он негромко. — И вы почти не боитесь.

Он поднял глаза. Взгляд у него оказался светлым, водянистым и внимательным. Я понял, что этот человек смотрит на меня с того самого мгновения, как я вошёл, просто делает это не глазами.

— Тридцать лет через эту комнату идут люди, — продолжил он тем же ровным голосом. — Все садятся на этот стул. Купцы, мастера, солдаты, послы, беглые монахи, королевские подрядчики. Каждый входит со своим страхом, и страхи эти, поверьте, различаются между собой куда меньше, чем принято думать. За тридцать лет я выучил их наизусть, как псаломщик выучивает свои строки. А вы сидите и смотрите на мои свечи. Для меня это удивительно, сродни представлению, какого я прежде не видел ни разу.

Я улыбнулся ему в ответ, потому что улыбка пришла сама.

— Зачем мне вас бояться, почтенный? Вы производите впечатление приятного человека, который любит своё дело и знает его до последней мелочи. В этом мы с вами, кажется, похожи.

Оттон чуть склонил голову набок и принялся меня разглядывать. Делал он это долго, без спешки и без смущения, как разглядывают вещь, попавшую на стол оценщика.

— Вы правы, — сказал он наконец. — Вы правы. Дело своё я люблю и спорить с этим не стану, было бы глупо. Однако всякое дело, даже самое любимое, порой приедается человеку. Вам не доводилось замечать за собой такого?

Забавный выходил разговор. Я сидел в подземном ярусе Серого Дома, в комнате без окон, где меня должны были расспрашивать о дорогах, печатях и людях, оставшихся за морем, а вместо этого пожилой дознаватель заводил беседу о любви к ремеслу. За этим наверняка стоял расчёт, потому что человек, расслабившийся в приятной беседе, говорит вдвое свободнее человека настороженного. Я перебрал в уме несколько способов увести разговор в сторону и отбросил их все, поскольку врать здесь было бы и опасно, и попросту неинтересно.

— Мне думается, любовь и скука плохо уживаются вместе, — сказал я.

— Вы действительно так считаете? — Оттон подался вперёд, и в его лице впервые обозначилось что-то живое.

— Да. Когда любишь работу, скучно не бывает. У наковальни каждый день новый, потому что металл каждый день другой, и человек, который его заказал, тоже другой. А если стало скучно, значит, любить уже перестал и держишься за дело по привычке.

Он сложил руки на столе одна поверх другой и замолчал. Молчание длилось довольно долго, свеча справа от него потрескивала и роняла воск на поддон, а я видел совершенно ясно, что этот серый человек сейчас всерьёз обдумывает сказанное, будто примеряя мои слова к чему-то своему, о чём я не имел понятия.

— Занятно, — произнёс он наконец и провёл большим пальцем по чернильному пятну возле ногтя. — Что же, к делу. Дайте ваши бумаги.

Я кивнул. Бумаги я подал через стол, положив футляр так, чтобы дознавателю осталось только протянуть руку. Он принял его с той же неспешностью, с которой прежде вытирал пальцы. Улыбка у него получилась мягкая, почти домашняя, из тех, которыми встречают соседского мальчишку, зашедшего попросить огня для очага, и всё же в водянистых глазах при этом зажёгся ясный блеск, будто под серым кафтаном, серой кожей и серыми стенами прятался живой человек, выходивший наружу через один только взгляд. Оттон развязал шнур, вынул листы, разложил их перед собой, убрав собственную незаконченную запись, и склонился над ними, чуть придвинув подсвечник.

Читал он долго. Сначала прошёл глазами подорожную с пограничной заставы, потом взял письмо агента и держал его дольше, поворачивая лист под свет так, чтобы восковой оттиск перстня ложился под разными углами. Время от времени он издавал негромкие звуки, из которых у меня никак не складывалось общее суждение. Один раз хмыкнул, разбирая строку. Потом фыркнул чему-то и потёр переносицу. Потом зашикал совсем тихо, будто останавливал кого-то невидимого, кто мешал ему думать. Потом сощурился и просидел так с полминуты, глядя на подпись-змейку. Потом улыбнулся уголком рта и бросил на меня короткий взгляд поверх листа, короткий и цепкий, взгляд которым сверяют портрет с человеком, по которому его писали, и сразу же вернулся к бумагам.

Наконец он собрал листы, положил перед собой, поставил на стол локти и опустил подбородок на сложенные вместе кисти. Смотрел он при этом всё так же вниз, на бумаги, и молчал достаточно долго.

— Серьёзная у вас бумага, молодой мастер, — произнёс он наконец. — Печать здесь принадлежит человеку, чьё слово в определённых обстоятельствах равняется слову Короны. Он не просто удостоверяет ваш переход. Он весьма настойчиво рекомендует принять вас, дать вам оседлость и позволить держать в столице собственное дело. Такие рекомендации пишутся редко, и пишутся они кровью тех, кто их подписывает, поскольку за каждого рекомендованного подписавший отвечает головой.

Он помолчал ещё немного, всё так же глядя в стопку.

— Каким же образом вы свели с ним знакомство?

Этот вопрос я ждал ещё с дороги и обдумал его в повозке между дубравами, поэтому отвечать взялся почти правдой, переменив лишь то, без чего правда становилась опасной.

— Он появился на Иль-Ферро, когда королевский флот уже стоял в проливе, и остров жил ожиданием высадки. Насколько я понял, ему было поручено разыскивать среди тамошних мастеров тех, кто способен работать на Корону, и склонять таких людей к переходу. Обо мне он знал прежде, чем нашёл меня, знал про мою работу на острове и про то, что было раньше, в Каменном Пределе. Он пришёл сам, разговаривал спокойно и сделал предложение. Я к тому времени успел довольно хорошо разглядеть, как у них там устроена власть, и разочароваться в ней окончательно. На Иль-Ферро нет одной руки, которая держала бы остров. Есть Совет Искр, где каждый мастер сидит хозяином в своём направлении и тянет дело в собственную сторону, а грандмастер уговаривает их по одному, вместо того чтобы приказывать. Предложение я принял с благодарностью.

— Да-да. Да-да, — проговорил Оттон, покачивая головой в такт собственным мыслям.

Он опять замолчал, и на этот раз пауза вышла тяжелее прежних.

— Человек, о котором мы говорим, действительно находился на Иль-Ферро, — сказал он затем. — Он состоял на службе, выполнял в тылу неприятеля поручения особого свойства и наделён был правом обещать от имени Короны многое, включая оседлость, покровительство и цеховое дозволение. Всё это мне известно. Известно мне и другое, и вот тут, мастер, начинается наша с вами трудность. Связь с ним потеряна. С того самого времени, как королевский флот ушёл от проливов, от него не приходило ни донесения, ни знака, ни весточки через третьи руки. Бумага ваша подлинная, я это вижу и говорю вам прямо. Почерк его, перстень его, слог его, и легенда ваша ложится на неё отлично. Беда единственно в том, что человека нет. А коли человека нет, то никто в Короне не скажет, при каких обстоятельствах он это писал, в каком положении находился и чего от него в тот час хотели те, кто стоял рядом.

Я помолчал, дав себе несколько мгновений, потому что торопливый ответ здесь стоил бы дороже молчания.

— Я понимаю, в какое положение это ставит вас и нас, — сказал я. — Человек этот встретился со мной, мы поговорили, он написал письмо и отдал его мне. Что случилось с ним после, я знать не могу. На острове в те дни творилось такое, что люди пропадали целыми улицами, и гора там ходила ходуном, и в кавернах под Цитаделью было существо, из-за которого едва не рассыпался весь город. Отвечать за его судьбу я не в силах.

Оттон чуть подался вперёд.

— Какие же ваши заслуги подвигли столь осторожного человека предложить вам подобное?

— Мне двадцать лет, — сказал я. — Я выковал оружие, которым убили морского зверя в водах близ Иль-Ферро. Того самого, ради которого Корона отправила туда сорок кораблей. Оно пробило броню и достало до духовного узла, и после этого мясники вскрыли тушу и вынули ядро. Тем, что ядро в конце концов оказалось у Короны, ваш король обязан в том числе моей работе.