Призыватель шторма (ЛП), стр. 62

— Конечно, я буду о ней заботиться, — говорю я, задетая самим предположением, будто могла бы поступить иначе. Не я причиняла ей боль все эти годы. — Это никогда не было под вопросом.

Он ещё долго смотрит на меня, и на лице мелькает что-то похожее на стыд. — Я знаю.

Я поднимаю глаза к небу. Собираются облака. Чешу запястье и тут же отдёргиваю руки друг от друга, заметив взгляд отца.

— Я хочу больше об этом узнать, — тихо говорит он. — Каково это?

Я качаю головой. — Не уверена, что готова обсуждать это с тобой.

— Справедливо.

— Мне пора. Нужно возвращаться в академию.

Я встаю и смотрю сверху вниз на человека, который причинил мне столько боли. На человека, который без колебаний пытался разбить меня на части. Я никогда его не прощу, но, возможно, смогу обрести немного покоя в мысли, что в своей искажённой манере он всё же пытался быть отцом.

Он смотрит на меня, а я не знаю, что ещё сказать.

«Прощай» кажется слишком мало, а «до скорого» было бы ложью.

Поэтому я не говорю ничего.

Просто разворачиваюсь и ухожу.

Глава 48

После той ночи расползаются слухи, что Гаррета Дайра лишили звания и выгнали из Гасителей. Видимо, они выяснили, что в ночь нашего проникновения в Темпестаде использовали его ключ-карту.

Мне его жаль? Не особенно.

Тринити время от времени пишет мне, но я игнорирую её сообщения. Она нам больше не нужна, а прощать её я всё равно никогда не собиралась.

По настоянию Ады мы все возвращаемся к обычной жизни и ждём следующего шага. Генри берёт отпуск в Эмери, чтобы вместе с Туманом разрабатывать план поиска исследовательского объекта и доктора Моури. Я хочу увидеть Эдварда и рассказать, как его мама, но пока ещё один визит слишком рискован.

Бруклин обещает передать ему сообщение.

Надеюсь, когда лекарство найдут, Эдвард сможет покинуть Нью-Манхэттен с чистой совестью. Его мама в безопасности, о ней заботятся, и, хотя он будет по ней скучать, свои способности он сможет использовать на благо Тьера-Фрайс. Ему больше не придётся втискиваться в рамки Общества. Может, он наконец найдёт счастье.

Я пишу маме, и наконец она отвечает. Похоже, отец всё-таки разрешил ей снова со мной общаться.

Мы договариваемся пообедать в одном из её любимых дорогих ресторанов. Я надеваю платье из мягкого фиолетового хлопка и кожаную куртку, которая прошла со мной через Тьера-Фрайс. Я поняла, что успела к ней привязаться.

Придя в ресторан, я называю своё имя хостес и вижу, что мама уже сидит за столиком, хмуро глядя в окно. Интересно, о чём она думает и понимает ли хоть что-нибудь из того, что сейчас происходит с отцом.

Его слова снова и снова прокручиваются у меня в голове. Он приказал убить мою няню. Пытался заставить меня причинить вред человеку. Он чудовище.

Думаю, он солгал мне насчёт убийств и того, кто на самом деле за ними стоит.

А главное — правда явно его пугает.

Перед мамой стоит уже пустой бокал вина, и тогда я понимаю: наверное, она нервничает не меньше меня.

Увидев меня, она улыбается. Я знаю, что она действительно рада, но даже плотный макияж не скрывает, насколько усталой она выглядит.

Крепко обняв меня, мама велит заказывать всё, что захочу. Когда подходит официант, она выбирает целую россыпь роскошных закусок на двоих и просит принести остаток бутылки вина, которую уже начала.

— Ну, — говорит она, наклоняясь ко мне. — Рассказывай, как ты.

Видимо, мы негласно решили не обсуждать весь хаос прошлого года. Мне это не очень нравится, но портить этот момент тоже не хочется, поэтому я подыгрываю. Она задаёт тысячу вопросов об учёбе, подготовке кадетов, Домино и Джорни. Но больше всего — о Руке. Какие бы сомнения ни вызывал у неё мой роман с Солитьюдом, любопытство явно сильнее. И я ценю хотя бы попытку его принять. Честно говоря, это уже больше, чем я ожидала.

— Он хорошо к тебе относится? — спрашивает она, хрустя салатом. — Ты такая молодая, и я за тебя переживаю.

— Хорошо, — отвечаю я. — Он совсем не похож на папу. Обещаю.

Она кивает, глаза блестят. — Я и сама это почувствовала в тот день, когда застала вас в пентхаусе. Мне вообще стоит знать, что вы на самом деле там делали?

— Наверное, нет, — отвечаю я. — Но причина была моя, не его.

Она проницательно смотрит на меня. Отец считает её беспомощной, и, возможно, я тоже слишком часто так думала. Но мама сильнее, чем мы привыкли считать. Иначе она бы просто не пережила этот брак.

Отец попросил меня заботиться о ней, и я действительно защищала бы её ценой собственной жизни. Раньше я думала, что смогу уйти вместе с Руком и Эдвардом… но после разговора с отцом мне тревожно. Что будет с мамой без него?

— Просто береги сердце и себя, — говорит она. — Я хочу, чтобы у тебя всё сложилось лучше, чем у меня. Ты этого заслуживаешь.

Её голос опускается до шёпота, и она тянется через стол, сжимая мою руку.

— Спасибо, мам.

И в этот момент я понимаю: я никогда не смогу её оставить.

Я бы не смогла с этим жить.

Если Рук найдёт лекарство, он уйдёт из Нью-Манхэттена.

Он хочет, чтобы я ушла с ним, и я много раз представляла это.

Но будет отец рядом или нет — маму я бросить не могу.

Она улыбается мне, а я чувствую, как моя собственная улыбка дрожит и крошится по краям под тяжестью вины и противоречий.

И снова я понятия не имею, что всё это значит для моего будущего.

Глава 49

Примерно в полдень следующей недели всех срочно вызывают в столовую. Мы приходим вместе с Руком и видим декана Уизерс у передней стены, а за её спиной висят огромные портреты канцлеров и генерала Сол.

Мы садимся, переглядываясь с остальными. Что происходит?

В углу я замечаю нескольких третьекурсников из Дома Асале. Они сбились тесной группой, опустив головы, а некоторые явно плакали.

В животе собираются холодные иголки дурного предчувствия.

Декан Уизерс хлопает в ладоши, привлекая внимание, и в этот момент я замечаю Домино и Джорни, входящих вместе с Каллоуэем и Скайлар. Они садятся на другом конце зала. Я машу им, Домино вопросительно склоняет голову, но я лишь качаю своей. Я тоже понятия не имею, что происходит.

— Студенты! — перекрикивает шум декан Уизерс, пока все наконец не затихают. — С сожалением сообщаю, что сегодня мы собрали вас из-за трагической новости.

По залу прокатывается шёпот.

— Прошлой ночью мы потеряли студента Дома Асале, — говорит она. — Тело нашли сегодня утром на площади прямо перед академией.

Тревога сменяется шоком.

Студенты Асале плачут ещё сильнее, поддерживая друг друга.

Декан Уизерс называет имя погибшего. Я не знала этого человека лично, но сердце всё равно сжимается от боли.

Дав нам немного времени осознать услышанное, декан снова говорит: — Единственное оружие против этого насилия — бдительность. Мы обязаны сделать всё возможное, чтобы находить заражённых, иначе станет только хуже.

Она сцепляет руки, и в зал один за другим входят Гасители и офицеры Патруля — все со станнерами. Их десятки. По позвоночнику ползёт новая полоса тревоги, и мы с Руком переглядываемся.

— Сегодня каждый пройдёт проверку, — объявляет она. — Здесь, в Эмери, и по всему городу. Каждый житель Нью-Манхэттена должен быть протестирован. Только так мы сможем остановить продолжающуюся бойню.

Ряд патрульных перекрывает единственный выход, а в моей голове уже воют тревожные сирены. Я вспоминаю странные слова отца об убийствах и снова задаюсь вопросом, что происходит на самом деле.

— Никто не покинет этот зал, пока не сдаст анализ крови, — говорит декан Уизерс. Несколько Гасителей демонстративно поднимают знакомые мне приборы. Но я готова поспорить, что настоящего Хранителя здесь нет ни одного. Я слышала слишком много историй о ложных обвинениях, чтобы верить в честность этой проверки.

Я слежу за работой Гасителей и каждый раз облегчённо выдыхаю, когда прибор пищит и загорается зелёным.