Призыватель шторма (ЛП), стр. 29

Я оглядываю площадь. Многие просто проходят мимо протестующих, другие наблюдают с любопытством. Им интересен спектакль — или они согласны?

Нас не было почти два месяца. Сколько всего успело измениться?

Трое сотрудников Патруля в тёмно-синей форме подходят к протестующим. Я не слышу слов, но по жестам ясно: они спорят.

Рук тянет меня за руку. — Нам лучше двигаться дальше.

Мы идём между торговыми рядами, и женщина у фруктового прилавка, нюхавшая яблоко, поднимает голову и щурится на нас.

Генерал Сол предупредила: мою фотографию крутили во всех новостях и жителей просили сообщать, если меня увидят. А Рук… Рук выделяется в любой толпе.

Глаза женщины расширяются. Она поспешно отводит взгляд, аккуратно кладёт яблоко в сумку и что-то говорит продавцу. Тот изо всех сил старается не смотреть в нашу сторону.

— Нас заметили, — говорю я.

Рук кивает. — Опусти голову. Сюда.

Мы протискиваемся через толпу, стараясь выглядеть так, будто пытаемся скрыться.

— Эй! — через несколько секунд раздаётся глубокий голос. Рук ускоряется, а я иду следом, расталкивая людей. — Эй! Стоять! — кричит тот же голос. Я оглядываюсь и вижу Гасителя, пробивающегося через толпу. Он огромный, возвышается над всеми в кроваво-красной форме.

— Беги, — говорит Рук, и мы срываемся с места.

Начинается цепная реакция. Люди кричат, когда мы расталкиваем их; площадь захлёстывает хаос. Всё вокруг превращается в размытое пятно, пока мы бежим, изображая отчаянную попытку уйти от погони.

Рук ведёт нас обратно в тот самый переулок, откуда мы вышли. Мы несёмся по нему, ныряем в прохладную тень — и упираемся в тупик. Разворачиваемся. В дальнем конце переулка возникают две массивные фигуры.

Гасители приближаются. Сначала их скрывает тень зданий, а затем из темноты выступают две одинаково мерзкие ухмылки.

— Мы вас давно ищем, — говорит тот, что справа. Я тихо вскрикиваю — вот это изображать не приходится — и судорожно ищу выход. Конечно, его нет. В этом и был смысл. И всё равно хочется бежать.

— Не подходите к ней, — предупреждает Рук, заслоняя меня собой. Я вспоминаю его слова несколько минут назад. И слова его отца о том, что Рук всегда ставит других выше себя. Я знаю, что всё это спектакль. Мы притворяемся. Но он защищает меня именно так, как обещал.

Гасители останавливаются. Один фыркает. — С дороги, дикарь. А то и тебя прихватим. Заодно ради развлечения узнаем, насколько громко ты умеешь орать.

— Рук, — говорю я. — Отойди. Я пойду с ними.

Последнее, чего я хочу, — чтобы он оказался у них в руках. Я всё ещё дочь Грейди Грейвса, и мне остаётся надеяться, что это даст хотя бы какую-то защиту.

— Вот именно, Рук, — усмехается один из Гасителей. — Послушай свою девчонку.

Они смеются и стукаются кулаками, будто только что выдали нечто невероятно остроумное. Ну, наверное, у всего бывает первый раз.

А потом они набрасываются. Один связывает Рука боем, второй отталкивает меня к стене. Голова с треском ударяется о камень, я стону, зрение расплывается. Моргаю, пытаясь прогнать кровь из глаз, пока он возится с моими запястьями. Холодный металл защёлкивается. Затем огромная ладонь с такой силой сжимает руку, что наверняка останутся синяки.

— Сюда, дорогуша, — говорит один из них, пока в переулке появляются двое сотрудников Патруля.

— Держите этого, — приказывает второй, кивая на Рука. — Если будет слишком много дёргаться, заприте и его.

— Поэт! — кричит Рук. В его голосе настоящий ужас; не думаю, что сейчас он притворяется. Я плачу, губы покрыты кровью и слезами, пока меня тащат обратно в толпу. По пути слышу потрясённые возгласы людей.

— Поэт! Поэт!

Голос Рука преследует меня до пристани, где меня заталкивают в лодку. Всё как в ту ночь, когда увезли Лейси. Я едва держусь на ногах, зрение затягивает туман страха.

Почему-то думаю о ней. Я не вспоминала Лейси уже несколько месяцев. Почти наверняка она мертва. Как, возможно, буду мертва и я ещё до завтрашнего рассвета. Это был безумный план. Зачем мы вообще послушали генерала?

Меня толкают на скамью, руки болезненно заламываются за спиной.

— Поэт! — кричит Рук, падая на колени у края канала и тянуясь ко мне. Бесполезно. Лодка уже отходит, корпус дрожит от работающего двигателя.

— Рук! — ору я, дёргаясь в наручниках; страх сворачивается внутри дрожащих конечностей. — Рук!

Он кричит моё имя, падает на живот и тянется ко мне, но расстояние уже слишком велико — даже если бы мои руки были свободны.

И тут меня охватывает ярость. Я ничего не сделала. Не виновата в том, какой родилась.

Из горла вырывается пронзительный крик. В нём вся моя злость и бессилие. Вся боль. Вся ярость. Весь страх, с которым я жила каждый день.

Я всё ещё кричу, когда вижу, как несколько патрульных окружают Рука. Они хватают его за руки и поднимают. Он отбивается, дёргается, выворачивается.

— Рук! — ору я. — Рууууук!

— Заткнись, — рычит кто-то.

Ладонь с размаху бьёт меня по щеке, и мир гаснет.

Глава 20

Очнувшись, я понимаю, что лежу в тюремной камере. Прямо в одежде, на кровати, глядя в бетонный потолок. Не нужно быть гением, чтобы понять, где я. ТемпеСтаде.

Гасители меня забрали. То, чего я боялась всю жизнь, наконец произошло — причём по моей собственной воле. Я средь бела дня вышла к ним и буквально подняла белый флаг. Напоминаю себе: всё это ради цели. У меня есть задача. Но трудно держаться за эту мысль, когда совершенно не представляешь, что будет дальше.

Возможно, я больше никогда не увижу ни Рука, ни маму, ни друзей.

Я прислушиваюсь. Где-то далеко лишь монотонно гудит вентилятор.

Голова пульсирует. Я касаюсь места над бровью и морщусь: там болезненная шишка, оставшаяся после удара. Мне уже до смерти надоело терять сознание от чужих рук.

Помню, как кричала. Как звала Рука. Как Патруль набросился на него. Что случилось потом? Он в порядке?

Он сказал, что любит меня.

А я не ответила.

Но я его люблю. Люблю с того самого момента, когда он пошёл за мной с бала посвящения и обнял в тёмном углу, потому что злился за меня. С того дня, когда нашёл у подножия лестницы, отнёс в медкрыло и зашил моего плюшевого медведя.

Любила, когда смотрела, как он общается с братом и сестрой.

Когда увидела, каким уважением он пользуется в Завесе.

Когда поняла, что ради любимых людей он способен на всё.

Когда он сидел под звёздами и играл музыку, рождённую из самых глубоких слоёв его души.

Я любила его во все эти мгновения — и в тысячу других между ними.

Где-то вдали раздаётся громкий удар, и я вздрагиваю. Через секунду понимаю: всего лишь стук в вентиляционной системе. Удивительно, что они вообще считают нужным её обслуживать.

Мне следует подняться. Осмотреть клетку. Может, придумать способ бежать. Только я сама хотела оказаться здесь. Теперь побег не имеет смысла.

Да и сил двигаться у меня всё равно нет.

Я закрываю глаза и вижу Рука на краю набережной — он кричит мне вслед.

Ужас на его лице.

Я хочу, чтобы ты знала: я влюбился в тебя, Поэт Грейвс.

Его слова звучат вокруг меня, словно вплавляются в кожу и отпечатываются в извилистых коридорах сознания.

Одинокая слеза скатывается к виску. — Я тоже тебя люблю, — шепчу я в пустоту.

Успею ли я когда-нибудь сказать ему это?

Вдалеке раздаётся эхо шагов, и я резко втягиваю воздух.

Кто-то идёт.

Но я всё равно не двигаюсь. Лежу на кровати, вцепившись руками в тонкое колючее одеяло, и крепко зажмуриваюсь.

Я не хочу знать, что будет дальше. Может, если не смотреть беде прямо в лицо, она не сможет меня ранить.

Шаги приближаются, звонко отражаясь от бетона — резкие, отчётливые, будто миллион порезов кинжалом.

Они останавливаются перед моей камерой, и раздаётся тихий голос: — Поэт.

Я мгновенно прихожу в себя и резко сажусь. Перед глазами всё плывёт, голова пульсирует от боли.