Призыватель шторма (ЛП), стр. 2

Каллиопа цокает языком, и я поднимаю голову. Она смотрит на Рука со смесью презрения и веселья.

— Потрёпанный какой-то, да? — насмешливо бросает она, вызывая смешки у остальных. — Жизнь среди Сливок оказалась не такой, как ты себе представлял, Руки-дорогуша?

Сливок?

Ресницы Рука снова вздрагивают, мутный взгляд находит Каллиопу.

— Да пошла… ты, — выдыхает он под новый взрыв смеха вокруг поляны.

Её глаза сужаются и перемещаются на меня.

— И ты ещё одну с собой притащил…

Я невольно морщусь от яда в её голосе. Очевидно, она уже меня ненавидит.

Пока Уэсс промывает рану Рука, заново зашивает её и бинтует, я разглядываю остальных. Их странные кожаные доспехи дополнены кусками ткани, закреплёнными на бёдрах и плечах, но кое-что из снаряжения мне знакомо: тёмно-синий тактический жилет, точь-в-точь как у Патруля, блестящая фиолетовая сбруя Штормовой гвардии.

Они воруют у Нью-Манхэттена.

Именно так, как нас всегда предупреждал Щит.

Высокий мужчина с бритой головой замечает, что я глазею, и одаривает меня ледяным взглядом. Его ладонь скользит по станнеру, зажатому в огромных руках, а палец ложится на спусковой крючок.

Как же я хочу, чтобы Рук был сейчас в лучшем состоянии. Не только потому, что до ужаса за него боюсь, но и потому, что он мог бы объяснить, кто, мать их, эти люди и что сейчас с нами будет.

Мы явно в опасности.

Вопрос только — насколько серьёзной?

Над поляной повисает звенящая тишина, пока Уэсс заканчивает заниматься Руком. Он по-прежнему бледен и покрыт потом, но хотя бы больше не кровит. Она открывает футляр с прозрачными стеклянными ампулами, набирает дозу в инъекционный картридж и, прежде чем я успеваю возразить, вонзает его Руку в грудную мышцу.

Всё тело Рука напрягается, а затем он с тихим выдохом расслабляется. Глаза снова открываются, на секунду встречаются с моими, после чего его голова откидывается назад.

— Он сможет идти? — спрашивает Каллиопа.

— Это снимет боль, — отвечает Уэсс. — Дайте ему минут тридцать.

— Он не может идти! Посмотрите на него! — возражаю я, почти не успев подумать.

Все взгляды на поляне разом поворачиваются ко мне, и мне хочется уменьшиться до пылинки.

— Хочешь сама его нести, Сливка? — спрашивает Каллиопа, выплёвывая это слово так, будто речь о куске дерьма, прилипшем к подошве её сапога. — Потому что мы, блядь, точно не понесём.

Я смотрю на Рука. Я бы с радостью потащила его сама, но далеко мы не уйдём.

Его глаза снова приоткрываются, на этот раз взгляд уже яснее. Что бы Уэсс ему ни вколола, препарат явно возвращает Рука к жизни.

Каллиопа приседает рядом с ним на корточки и сцепляет руки.

— Я не пропускаю Сливок через свои тоннели, Атира. Ты это знаешь.

Он поджимает губы; на лице мелькает раздражение, тут же сменяясь болезненной гримасой.

— Позволь вымолить твоё прощение, — отвечает он и каким-то образом умудряется прозвучать нахально, хотя каждое слово даётся ему с трудом.

С учётом нашего положения это кажется слегка безрассудным.

Каллиопа усмехается и указывает на высокого бритоголового мужчину, который только что молча мне угрожал.

— Август, подними её.

Август выходит из круга и уверенно направляется ко мне. Вблизи он ещё выше; кожа бронзовая, на выступающих частях скул заметны следы от солнца. Серые глаза буквально буравят меня, когда он хватает меня за локоть и рывком ставит на ноги.

Я поднимаюсь, спотыкаясь, и едва не врезаюсь в его огромную тушу, когда колени подкашиваются. После удара станнером в подвале Эмери конечности всё ещё дрожат, а чувствительность в пальцах рук и ног вернулась всего несколько часов назад.

Август подхватывает меня так, словно я набита соломой, и с раздражённым ворчанием тяжело ставит на ноги.

— Я стою, стою, — настаиваю я, вырывая руку и чудом сохраняя равновесие.

— Теперь его, — говорит Каллиопа, указывая на Рука.

Август наклоняется, хватает Рука за бицепсы и поднимает без особой деликатности. Я морщусь от его стона, но Руку всё же удаётся, пошатываясь, встать; волосы падают ему на глаза. Тридцати минут, о которых говорила Уэсс, ещё и близко не прошло, но готова поспорить, Каллиопе на это плевать.

Рук сгибается пополам, упираясь ладонями в колени и жадно хватая воздух.

— Ты как? — спрашиваю я, и он качает головой.

Каллиопа фыркает; уголок её красивого, похожего на лук рта приподнимается. — Блядь, она даже говорит как богачка, слышите?

Рук расширяет глаза и смотрит на меня так, будто говорит: «Вот видишь, я же предупреждал», — и я вспоминаю ночь нашего первого поцелуя у бального зала после церемонии принятия в Общество.

Кажется, будто это было в другой жизни.

Я уже почти на грани истерики и едва не разражаюсь совершенно неуместным смехом. Вместо этого крепко сжимаю губы, подавляя его, и клянусь молчать, пока мы не выберемся от этих людей.

Если это вообще возможно.

— Чего ты хочешь, Кал? — спрашивает Рук, прижимая ладонь к боку. — Если ведёшь нас к Фишеру — веди. Иначе у нас есть дела.

Я моргаю, услышав, как непринуждённо он сокращает имя Каллиопы.

Рук явно знает её достаточно хорошо, чтобы разговаривать таким тоном. И теперь, присмотревшись, я понимаю, что она ближе к нам по возрасту, чем показалось сначала. Просто уверенность и роль предводительницы небольшого отряда заставили меня принять её за более взрослую.

Каллиопа ещё секунду холодно разглядывает Рука. — И куда, по-твоему, ты пойдёшь в таком состоянии?

Тут с ней не поспоришь.

— Кал, — с явным раздражением говорит Рук. — Мы обязательно должны это разыгрывать?

Она заставляет его замолчать одним убийственным взглядом.

— Фишер захочет узнать, что ты здесь делаешь и почему таскаешься со Сливкой.

Он открывает рот, но она тут же перебивает.

— Прибереги. Мне неинтересно, какую ложь ты заготовил. Он всё равно вытянет из тебя правду.

Только сейчас до меня доходит, насколько я ко всему этому не готова. Мне надо скрывать, что Рук учился в Эмери? Они знают, что мы пришли из города, но какую именно «правду» он прячет? Я вспоминаю, как видела его на стене мониторов в кабинете мистера Робинса. Он что-то искал. Что-то, в чём до сих пор мне не признался.

После того как меня парализовал станнер, Рук сказал, что ему многое нужно мне рассказать.

Мы встречаемся взглядами, и я отчаянно хочу уметь читать его мысли.

Несмотря на всю его ложь, во мне поднимается яростное желание защитить его.

Ты — самая прекрасная неприятность, которую я встретил в своей жизни.

Его слова возвращаются, будто удар под дых. То, с какой нежностью он их произнёс. Словно чувствует нечто такое, чему я слишком долго боялась дать имя.

Или я просто дура, если всё ещё верю хоть одному его слову.

Сильная рука обхватывает моё запястье, и Август начинает тащить меня за собой.

— Эй! — Я отшатываюсь, ноги путаются в юбке. На мне всё ещё наряд с выпускного маскарада, хотя разорванное, заляпанное кровью платье пережило лучшие времена. Неудивительно, что они все на меня косятся. Выгляжу я нелепо. Хорошо хоть сапоги и кожаная куртка остались.

— Убери. От неё. Руки, — рычит Рук. Он всё ещё согнут пополам и едва дышит, поэтому угроза звучит не так внушительно, как могла бы. — Клянусь, блядь, если ты её тронешь, Август, я вспорю тебя от подбородка до самой задницы. И буду наслаждаться каждой грёбаной секундой.

В глазах Августа вспыхивает злость. Челюсть напрягается.

А потом он отпускает меня.

Я подавляю желание потереть ноющее запястье — боюсь реакции Рука. Сейчас он и муху не прибьёт.

Каллиопа разражается жестоким смехом.

— О, это уже слишком. Ты защищаешь Сливку? Фишеру определённо будет интересно послушать.

Рук тяжело вздыхает.

— Если пообещаешь не причинять вреда ни одному из нас, мы пойдём спокойно, а я с ним поговорю.

Не понимаю, зачем он вообще пытается торговаться. Выбора у нас очевидно нет: их с десяток, нас двое. Рук всё ещё одной ногой в могиле, а я сама вот-вот либо упаду в обморок, либо меня вырвет. А может, и то и другое.