Призыватель шторма (ЛП), стр. 14

Мы встаём в очередь и набираем обычный завтрак. Очевидно, Рука здесь любят. Каждые несколько шагов нас кто-нибудь останавливает, здоровается или приветствует его возвращение, а потом взгляд падает на меня и превращается в озадаченное хмурое выражение.

Рук представляет меня как свою подругу, называет только имя и намеренно ничего не добавляет. Все достаточно вежливы, но я понимаю: они знают, кто я. По крайней мере, никто не называет меня Коркой в лицо, и уже это можно считать победой.

Набрав на тарелки яйца, тосты и бекон, мы находим свободный стол. Через минуту появляются Каллиопа и Фишер и садятся напротив друг друга.

— Вы же понимаете, что не обязаны сидеть с нами? — говорит Рук. — Мы не обидимся.

— Очень смешно, — Каллиопа закатывает глаза и смотрит на Фишера. — Не я это выбрала.

— Нам надо согласовать показания, — говорит Фишер. — Отец будет допрашивать нас по отдельности, и мы должны говорить одно и то же.

— Почему? Так за меня переживаешь? — спрашивает Рук.

Фишер фыркает. — Я переживаю за себя.

Рук наклоняется вперёд, лицо становится жёстким. — Никаких показаний согласовывать не надо. Я скажу ему правду.

— Думаешь, этого хватит?

Рук пожимает плечами. — Да. Так что не изображай грёбаного героя. Я скажу, что это была моя вина. И приму последствия.

Почему-то этот ответ бесит Фишера. Он ворчит, смотрит в тарелку, потом запихивает в рот кусок тоста и начинает жевать.

Они сводные братья, но любви между ними явно немного. Рук говорил, что у него несколько братьев и сестра, и отзывался о них с такой нежностью. Что-то подсказывает: Фишера он не включал в ту семью, о которой так тепло рассказывал мне в ночь, когда мы сидели на краю города и касались шторма.

— Поэт, — говорит Рук. — Отец просил, чтобы ты присутствовала на допросе. Ты видела, что произошло.

Он выразительно смотрит на меня. Правда означает, что придётся раскрыть, кто я. Рук говорил, что отец хочет держать в тайне его статус Призывателя шторма. Что он сделает, когда узнает, что я скрывала то же самое?

— Хорошо, — отвечаю я; желудок скручивает от нервов. — Конечно.

Мы заканчиваем есть и снова отправляемся в путь. Идём по каменным коридорам; люди то и дело останавливаются, чтобы отдать Руку честь или поздороваться. Он отвечает каждому одинаково внимательно — спокойно, ровно, именно так, как когда-то и привлёк меня. Видно, насколько его здесь уважают и ценят его умение сохранять спокойствие.

В Эмери никто не видел настоящего Рука. Ему приходилось играть роль, идеально соответствующую чужим ожиданиям.

Мы проходим коридоры, облицованные плиткой, подходим к железным дверям и оказываемся в комнате, где нас ждёт верховный командир Атира. Он одет примерно как Рук, а в глазах — беспощадный холод. Сомневаюсь, что человек поднимается на такую высоту, ни разу не свернув кому-нибудь шею. Наверняка не одну.

— Доброе утро, — говорит верховный командир, когда мы входим. — Спасибо, что пришли.

Рук склоняет голову. Отец указывает нам на деревянные стулья, сам садится на третий напротив, широко расставив ноги и положив ладони на бёдра. — А теперь расскажите, что произошло.

— Мне пришлось сказать, что ограждение дало сбой, — говорит Рук, пересказывая момент, когда меня схватил Шепчущий.

— Подожди, а почему Шепчущие вообще не могут пройти через ограду, если Искра им не вредит? — спрашиваю я.

— Могут, — отвечает Рук. — Но те, кто полностью поддался Безмолвию, почти не способны нормально воспринимать боль. Если бы они просто продолжали идти, ничего бы не случилось. Но из-за того, как работает их разум, удар током заставляет их словно зависнуть и остановиться. Если никто не толкнёт их вперёд, они будут стоять так, пока не умрут. Мы успеваем добраться до них раньше, поэтому серьёзного вреда это обычно не причиняет. Ограждения просто дают нам несколько лишних секунд при нападении.

— А ты сказал, что ограда сломалась, потому что не хочешь, чтобы кто-нибудь узнал о твоей невосприимчивости к Искре, — говорю я. — Ты прошёл сквозь неё без особых проблем.

— Верно. И я, и ты проскочили достаточно быстро и почти не пострадали.

Взгляд верховного командира мечется между нами, губы сжимаются. — Что значит «и ты»?

— Пап, — говорит Рук. — Поэт такая же, как я.

Лишь едва заметно расширившиеся глаза выдают, что верховный командир удивлён. — Правда? Ты уверен?

— Почти. Во время шторма у неё те же симптомы, что и у меня. — Рук подаётся вперёд, сцепив руки между коленями, и рассказывает о той ночи, когда мы держались за руки и вместе коснулись Искры. Саммит наверняка потрясён не меньше нас, но выдаёт это только ещё более глубокой складкой между бровями.

— Любопытно, — произносит он, долго разглядывая меня.

Я чувствую перемену. Открытой враждебности стало меньше, настороженного любопытства — больше.

— Других Призывателей шторма ты нашёл? — спрашивает он Рука.

— А что вообще значит «Призыватель шторма»? Почему вы нас так называете? — перебиваю я.

— У нас есть теория, — отвечает Саммит. — Что присутствие Рука, а теперь, видимо, и твоё, действительно притягивает штормы. Они словно тянутся к вам и… — Он обрывает себя и бросает взгляд на сына, будто понимая, что уже говорит лишнее.

— Помнишь, мы обсуждали, будто штормы нас ищут? — заканчивает за него Рук. — С Шепчущими, насколько мы можем судить, такого не бывает. Они не чувствуют такого сильного дискомфорта перед штормом и не испытывают потребности коснуться Искры. Многие вообще ничего не ощущают. Мы считаем, что похожие симптомы бывают только у самых сильных Шепчущих, да и то редко.

— А-а, — говорю я. — Понятно.

Хотя на самом деле мне по-прежнему ничего не понятно.

— Я не собирался привозить Поэт с собой, — говорит Рук, и слова больно задевают, хотя я это и так знала. Всё услышанное снова напоминает: он никогда не собирался оставаться в Нью-Манхэттене. Пока я в голове строила наше общее будущее, здесь его ждала настоящая жизнь. — Но в ночь выпускного бала всё пошло наперекосяк, и выбора не осталось.

Он рассказывает отцу об обвинении Тринити и о том, почему нам пришлось бежать из города. Закончив, Саммит несколько секунд молчит, глубоко вдыхает и качает головой.

Его явно что-то тревожит.

Наверное, моё присутствие действительно представляет угрозу. Меня не зря везли сюда с завязанными глазами. Здесь ненавидят Нью-Манхэттен и Щит, а я только начинаю понимать почему.

— Для начала разберёмся со смертью Шепчущего, — говорит верховный командир, возвращаясь к причине нашей встречи. — И мне придётся наказать Фишера. Ты находился под его командованием.

— Это моя вина, — говорит Рук. — Его даже рядом не было. Я жалею о случившемся, но Шепчущий собирался убить Поэт. Мне пришлось выбирать.

— Выбирать, — медленно повторяет Саммит, кивая. — Смотрю, с тех пор как ты ушёл, выборов ты сделал немало.

Рук отвечает отцу непроницаемым взглядом, и я подозреваю, что им многое предстоит обсудить без меня.

— Но и для тебя последствия должны быть публичными, — говорит Саммит и переводит взгляд на меня.

— Её не втягивай, — резко говорит Рук. — Я отвечу и за неё. Накажи меня. Поэт ничего не сделала. Она лежала на земле, он её душил. Действовал только я.

Глаза Саммита сужаются. — Как бы то ни было, вы оба понимаете, что она не может здесь остаться? Она одна из них.

Конечно, я и сама это знаю, но услышать вслух всё равно больно. Пальцы сжимаются в кулаки на бёдрах, ногти впиваются в ладони. — Мне некуда идти. — Слова вырываются тихо и неуверенно. — Они знают, кто я. Если вернусь, меня убьют.

— Я понимаю правила твоего мира, Поэт Грейвс, но ведь твой отец отчасти сам за них отвечает, разве нет?

— Пап, — начинает Рук, но Саммит поднимает ладонь.

— Мне жаль. — Его лицо немного смягчается. — Но твоё присутствие создаёт проблемы.

— Я понимаю.

— Он придёт за тобой? Твой отец?

Я коротко и горько усмехаюсь, отчего Саммит хмурится ещё сильнее. — Если честно, не знаю.