Передел мира (СИ), стр. 53

— За тем и вам говорю, — сказал Сталин. — Чтоб знали. Чтоб, если что, прикрыли. Втроём и приглядим. С трёх сторон оно надёжнее.

— Приглядим, — сказал Жуков.

На том и порешили. Допили чай, и стало уже совсем поздно, за полночь, пора было расходиться. Поднялись. Жуков потянулся, разминая затёкшую спину, — засиделся, отвык за войну от долгих сидений, — и стал прощаться, пожал руку, пошёл к двери, грузный, прямой, всё ещё по-военному чёткий даже в штатском.

Молотов поднялся тоже, застегнул пиджак, потянулся было следом.

— А вас, товарищ Молотов, — сказал Сталин негромко, не двигаясь с места, — я попрошу остаться.

Молотов остановился. Жуков в дверях чуть замедлил шаг, оглянулся коротко, без выражения, и вышел, притворив за собой дверь. Они остались вдвоём.

Глава 35

Единый круг

Молотов вернулся к столу, сел, куда сидел, и приготовился слушать. Он не спросил, зачем оставлен: он вообще редко спрашивал, знал, что хозяин скажет сам, когда сочтёт нужным, а торопить хозяина было и бесполезно, и неумно. Сел и стал ждать, ровный, непроницаемый, как всегда.

Сталин между тем поднялся, прошёлся по кабинету, разминая ноги, затёкшие от долгого сидения, налил себе и Молотову ещё чаю — сам, не зовя никого, — и, вернувшись, сел не сразу, постоял ещё у стола, глядя на карту, что висела на стене. Карта была новая, послевоенная, и на ней много было закрашено по-новому, не так, как до войны.

— Жукову это знать пока незачем, — сказал он наконец, кивнув на дверь, за которой скрылся маршал. — Он солдат. Ему дай врага да фронт — он тебе всё сделает. А это дело не солдатское. Это твоё, Вячеслав. По твоей части.

— Слушаю, — сказал Молотов.

Сталин сел, отхлебнул чаю, помолчал, собираясь с мыслью.

— Вот смотри, — начал он. — Кончилась война. Мы победили, взяли много. Германия под нами вся, целиком. Польша с нами. Чехи, венгры тоже в нашем кругу. Половина Европы, считай, легла под руку. Хорошо. А дальше что? Вот я спрашиваю: дальше что? Взять-то взяли. А как удержать?

— Удержать труднее, чем взять, — согласился Молотов. — Это давно известно.

— Труднее. И вот я думаю: как держали до сих пор всякие завоеватели то, что нахватали? Силой. Штыком. Посадил гарнизон, поставил наместника, и держи, пока штык остёр. А чуть ослаб, и всё рассыпалось, разбежалось, как только силу почуяли слабину. Так держались все империи, и все в свой срок развалились, потому что на одном штыке долго не простоишь. Штык, он ведь ржавеет.

— Ржавеет, — кивнул Молотов, ещё не понимая, к чему клонит хозяин, но чувствуя, что к чему-то важному.

— А я не хочу на штыке, — сказал Сталин. — Штык оставим, куда без него, но не на нём одном. Я хочу связать их с нами так, чтоб им самим было выгодно с нами быть. Чтоб не мы их держали, а они сами держались, потому что врозь им хуже, а вместе лучше. Чтоб отойти от нас им было не с руки, и не оттого, что штык в спину, а оттого, что без нас они пропадут, обеднеют, останутся одни против всего света. Вот это прочно. Штык ржавеет, а выгода не ржавеет.

Молотов слушал внимательно, чуть подавшись вперёд. Он начинал видеть, куда идёт мысль хозяина, и мысль эта ему нравилась своей основательностью.

— Как же их связать? — спросил он.

— А двумя вожжами разом, — сказал Сталин, и поднял два пальца. — Первая вожжа — это хозяйство, экономика. Связать их с нами торговлей, поставками, общим делом так, чтоб мы им были нужны до зарезу, а они нам — полезны, чтоб заводы их работали на наш рынок, а без нашего сырья вставали, чтоб всё переплелось и не разорвать, да только узел этот держали бы мы. Чтоб чех знал: без нашего угля и хлеба ему худо. А мы знали: без чешских станков нам труднее. Повязать хозяйством, чтоб врозь всем стало невыгодно.

— Разумно, — сказал Молотов. — Экономически привязать надёжнее, чем гарнизон держать.

— То-то. И тут, Вячеслав, есть ещё один прок, о котором сразу и не подумаешь. — Сталин отставил стакан. — Мы им дадим то, чего им поодиночке не поднять. Большой рынок. Один чех, один венгр — это что такое? Мала страна, мал рынок, крутись как хочешь. А в нашем кругу у него разом полмира покупателей, рынок огромный. Ему это прибыльно, страсть как прибыльно: вырваться из своей тесноты на большой простор. И заводы можно строить такие, каких в одной маленькой стране не окупишь, зато на весь круг окупишь. Один делает станки на всех, другой ткани, третий уголь. Разделили труд, и каждому лучше, чем в одиночку тянуть всё сразу. Вот это их к нам и привяжет крепче любого штыка: не страх, а прибыль, не принуждение, а расчёт. От прибыли своей волей не уходят никогда.

— Верно, — согласился Молотов, подумав. — От прибыли не уходят. Только тут, Иосиф, обратная сторона есть. Раз мы им даём рынок и выгоду, значит, и платить придётся. Не даром же они к нам пойдут. Кому кредит, кому цену получше, кому завод построй. А у нас у самих не густо, самим бы подняться. Не выйдет ли, что мы их кормить будем, а они станут сидеть на нашей шее да ещё и нос воротить?

— Может и выйти, — сказал Сталин серьёзно, потому что возражение было по делу. — Если задаром давать, сядут на шею, это верно, человек так устроен: даровое не ценит. Оттого давать надо не задаром, а в обмен. Дал кредит, но с условием; дал завод, но за долю, за поставки, за то, что он потом на нас работает. Чтоб не милостыня была, а сделка, где обоим выгодно. Тонкая это работа, Вячеслав, не всякому по плечу. Тут надо и дать, чтоб привязать, и не переплатить, чтоб самим не разориться. Впритирку. Оттого я тебе и поручаю, а не кому попроще.

Молотов молча кивнул: это он понимал, это была его стихия — считать, где дать, а где придержать.

— Так вот, это была первая вожжа. А вторая — оборона, военный союз. Чтоб они были под нашим щитом, а мы им были щитом. Нападёт кто на одного, так все за него, и мы во главе. И вот тут хитрость, Вячеслав, слушай внимательно, тут вся соль. — Сталин наклонился к нему. — Эти две вожжи нельзя разделять. Нельзя, чтоб отдельно был союз хозяйственный, а отдельно военный. Надо, чтоб это было одно. Единое. Кто с нами в хозяйстве, тот и под щитом, а кто под щитом, тот и в хозяйстве. Одно с другим повязано намертво, не выдернешь. Хочешь нашей защиты, вставай в наш рынок. Хочешь нашего хлеба и угля, вставай под наши знамёна. Одно без другого не дают. Вот тогда это будет не два договора, которые можно порознь разорвать, а один узел, единый круг, из которого не выскочишь, не потеряв всего разом.

Молотов молчал, обдумывая. Он видел уже всю красоту и прочность этого замысла — как всё в нём подпирало одно другое, как экономика держала оборону, а оборона экономику, и как трудно было бы союзнику вырваться, не потеряв сразу и щит, и хлеб. Он это оценил. Но, по обыкновению, не заторопился хвалить, принялся искать слабое место, потому что в том и состояла его служба — искать слабые места, покуда их не нашли другие.

— А если, Иосиф, — сказал он медленно, — найдётся такой, что захочет к другим? На Запад поглядит: там ведь, за океаном, тоже не с пустыми руками ходят, тоже позовут, тоже посулят. Что тогда? Выгодой одной удержим ли? Выгода, она ведь как ветер: сегодня у нас больше сулят, завтра у них.

— Оттого и связываю двумя вожжами, а не одной, — ответил Сталин. — Кто в нашем кругу связан и хозяйством, и обороной, у кого всё переплетено, тому к Западу не переметнуться, даже если захочет. Не потому что не пустим, а потому что не с чем идти: заводы под наш рынок заточены, армия с нашей связана, всё хозяйство в нашу сторону развёрнуто. Развернуть обратно — это всё ломать, всё заново, годы разрухи. Кто ж на это пойдёт? Разве безумец. А безумцев в правители редко выбирают. Вот тебе и удержание: не забором, а тем, что уйти дороже, чем остаться. Дороже уйти, чем остаться, Вячеслав, — вот вся хитрость. Сделай так, чтоб им расходиться было накладно, — и не разойдутся, сами не захотят.

— Дороже уйти, чем остаться, — повторил Молотов, будто взвешивая эти слова на ладони, и, видно, нашёл их увесистыми. — Да. В этом что-то есть. — Он помолчал, потом заговорил уже о деле в целом, разом обо всём замысле: — Мысль, Иосиф, сильная. Крепкая. Но большая. Очень большая. Разом такое не подымешь. Стран много, у каждой своё, у каждой торг, обиды, своя выгода. Пока со всеми сговоришься, пока всё увяжешь, не год пройдёт и не два. А где-то и не сговоришься вовсе, упрутся. Замахнуться на всё сразу, так можно и надорваться, и осрамиться, если не выйдет.