Передел мира (СИ), стр. 50

Помолчали. За окном мело, синел короткий январский день.

— Понимаю, — сказал Сталин, уже тише, — что замахиваемся на многое. Заводы, комбинаты, новая наука целая. Сил стоит, средств стоит, времени. И не всё выйдет сразу, будут и промахи, и брак поначалу, и дома первые, может, выйдут неказистые, и смеяться над ними будут. Пусть смеются. Первый блин комом, а десятый — хорош. Зато мы кладём начало. Пройдёт срок, товарищи, годы пройдут — и по этому пути пойдёт вся страна, и будут вырастать не дома — целые районы, за год, за два, там, где было чистое поле. Миллионы семей въедут в своё, отдельное. И не вспомнят уже ни землянок, ни бараков, ни занавесок в чужой избе. Забудут, как страшный сон. Вот ради этого мы сегодня и сидим.

Он оглядел их — Кузьмина, инженера, архитектора, проектировщика, — людей, на которых сейчас взваливал ношу.

— Тяжело будет. — Сталин обвёл их взглядом. — Знаю, что тяжело. Но дело того стоит. Нет дела важнее, чем крыша над головой человека. Хлеб да крыша — с этого всё начинается: будет крыша, будет и всё остальное. За работу, товарищи. Программы, проекты, расчёты — жду через месяц. И не бойтесь замахнуться широко. Кто широко замахнулся, тот и далеко достанет.

Расходились уже в сумерках. Сталин задержал проектировщика.

— Товарищ Лагутенко. — Сталин придержал его у двери. — Вы не робейте там, среди солидных. Вы дело видите верно, вернее иных заслуженных. Держитесь своего. За панелями этими — будущее, помяните моё слово. Работайте.

И, оставшись один, подошёл к окну, поглядел на морозный город, на дымы над крышами, на редкие огни, зажигавшиеся в ранних сумерках, — на людей, которые сейчас, вот в эту минуту, возвращались с работы в свои землянки, подвалы, углы за занавеской. И подумал, что заложил сегодня, может, самое доброе дело из всех, что делал. Не завоевание, не бомбу, не передел границ, а простую вещь: крышу. Крышу над головой человека. Дом.

Не сразу, не завтра. Но заложил. А там пойдёт. Он ещё постоял у окна и вернулся к столу, к бумагам. Работы было много. Работы теперь всегда было много — мирной, доброй, долгой работы.

Глава 33

Молодой человек

— Скажи-ка, Лаврентий, — начал Сталин будто вскользь, разбирая бумаги и не поднимая головы. — Как тебе тот молодой человек, которого товарищи рекомендовали? Что в Харбин ездил. Шелепин, по-моему?

Берия сидел в углу, у лампы, со своей неизменной тетрадью на колене, и что-то мелко, убористо записывал остро отточенным карандашом. На вопрос он не ответил сразу — Берия вообще не отвечал сразу, он сначала прикидывал, взвешивал, — дописал строку, поднял голову, блеснув стёклами пенсне.

— Шелепин, — повторил он, словно сверяясь с чем-то в памяти. — Александр Николаевич. Да, ездил. Эмиграцию там разбирал, харбинскую.

— Ну и как? Справился?

— Справился, товарищ Сталин, — сказал Берия, и в голосе его было одобрение, скупое, каким хвалят чужую работу, сделанную чисто. — Справился хорошо. Признаться, я не ждал. Молод ведь, двадцати восьми нет ещё, комсомольская косточка, а дело поручили тонкое, грязное. Думал — напортачит по молодости, придётся переделывать. Не напортачил.

— Не ждал, говоришь, — Сталин чуть усмехнулся. — А я, признаться, потому и спросил тебя, что хотел услышать именно твоё слово, Лаврентий. Хвалить всякий горазд, а ты не всякого хвалишь. Тебя провести трудно. Раз ты доволен — значит, и вправду дело.

— Трудно, — согласился Берия без ложной скромности, потому что это была правда, и он это знал. — Меня не проведёшь, товарищ Сталин, я в этом деле не первый десяток лет, всякого навидался, нюх есть. Оттого и говорю: этот — не пустышка.

Сталин отложил бумаги, откинулся, приготовился слушать. Берия, видя это, тоже отложил тетрадь — раз хозяин желает подробно, будет подробно.

— Дело в Харбине, товарищ Сталин, было гнилое и путаное, — начал он обстоятельно. — Эмиграция старая, двадцать с лишним лет там сидит. Одни — просто русские люди, застрявшие на чужбине, тоскующие по родине, чистые. Другие — замараны по горло: служили японцам, служили в отрядах, в жандармерии, кровь на них. А между этими двумя — целое болото: и не враг вроде, а прислуживал; и не служил, а знал и молчал; и рад бы домой, да рыльце в пушку. Разобрать это болото поимённо, отделить чистого от замаранного, да не по спискам, которые все врут, а по существу, — вот что требовалось. Работа для следователя опытного, дотошного, с нюхом. А послали мальчишку.

— И что мальчишка?

— А мальчишка, товарищ Сталин, оказался с нюхом. — Берия чуть подался вперёд, оживился: заговорил о том, что ценил в людях превыше всего, — о хватке. — Он не стал, как иной на его месте, рубить сплеча, всех под одну гребёнку. И не стал, наоборот, миндальничать, всем верить, всех жалеть. Он вник. Сел и вник в каждое дело. Работал как вол, ночей не спал, поднял архивы, японские в том числе, перекрёстно всё сверил. Кого следовало — вывел на чистую воду, доказал, припёр фактами, не отвертишься. А за кем вины нет — того обелил, вернул честное имя, домой отправил. Разобрал людей поимённо, разделил чисто.

— Разделил чисто, — повторил Сталин, будто пробуя эти слова на вес. — А это, Лаврентий, самое трудное и есть. Рубить всех подряд — ума не надо, тут и дурак с наганом справится. И всех подряд миловать — тоже не работа, это не доброта, а лень да трусость. А вот разделить, каждому своё, по совести, — на это голова нужна. И характер, чтоб не дрогнуть ни в ту сторону, ни в другую.

— Именно так, товарищ Сталин. Характер у него есть, я разглядел. И вот ещё что, самое, пожалуй, важное. — Берия понизил голос, подходя к главному. — Не за мзду он это делал. Ему совали, товарищ Сталин, там богатые люди были из бывших, совали крепко, и деньгами, и золотишком, лишь бы в чистые записал. Не взял. Ни копейки. Я проверял — не взял.

— Не взял, — повторил Сталин негромко.

— Не взял. А ведь мог, и концов бы не сыскать, там сам чёрт ногу сломит. Не взял. Идейный, видно. Из тех, кто не за страх и не за карман, а за совесть. — Берия качнул головой, и в этом жесте было почти уважение. — Редкая нынче птица, товарищ Сталин. Чтоб и хватка была, и руки чистые. Обыкновенно или хапуга, зато с хваткой, или честный, да размазня. А этот — и то, и другое. Жёсткий, где надо, а не продажный. Хороший работник растёт. Из него толк выйдет.

Сталин слушал и молчал, глядя в стол.

Он слушал и думал, что вот сидит перед ним Лаврентий, умнейший человек, лучший его цепной пёс, всё видящий, всё знающий, и хвалит — искренне, от души, молодого волчонка, и невдомёк Лаврентию, кого он хвалит. Невдомёк, что аттестует он сейчас человека, которого хозяин присматривает вовсе не в порученцы. Что этот жёсткий, неподкупный, идейный молодой человек с нюхом — из той самой породы, что однажды и понадобится, чтобы уравновесить, а если придётся, то и обуздать вот таких, как сам Лаврентий. Что растит его хозяин не в помощь органам, а, может статься, поперёк органам — как противовес, как честную гирьку на другую чашу, когда чаша с Лаврентием перетянет.

Всего этого Берия не видел. Он видел толкового парня, хорошо сделавшего грязную работу, и одобрял его спокойно, по-деловому, как одобрил бы исправный, годный инструмент. Ему, Берии, и в голову не приходило, что этот инструмент однажды может обернуться против него самого. Оттого и хвалил без опаски, от чистого сердца, — и в этой его слепоте, в том, что всевидящий Лаврентий вот именно тут, в этом мальчишке, ничего не разглядел, было что-то, отчего Сталину сделалось и смешно, и немного жутко.

Но лицом он не показал ничего. Лицо его было спокойно, чуть задумчиво, как у человека, которому доложили о рядовом кадровом деле.

— Значит, хвалишь, — сказал он.

— Хвалю, товарищ Сталин. За дело, вы знаете, я попусту хвалить не стану.

— Знаю. — Сталин помолчал. — Что ж. Толковый молодой человек — это хорошо. Нам толковые нужны, страна большая, работы много, а людей, настоящих людей, мало. Надо таких примечать. Растить.