Рассказчица, стр. 78

Я понимала. Это означало, что потребуются козлы отпущения.

Интересно, дойдет ли до Дарьи весть, что меня отправили сюда? Попытается ли она подкупить кого-нибудь с помощью сокровищ из «Канады» и вызволить меня? Возможно ли это вообще? – размышляла я.

Через некоторое время я легла на подстилку. Одноглазую девушку лихорадило; ее тело сотрясали волны жара.

– Пить, – продолжала шептать она.

Я отвернулась и ушла в себя. Вытащила из-под платья кожаный блокнот и принялась читать свою историю с самого начала. Я использовала ее как обезболивающее, старалась ничего не видеть, кроме слов на странице и создаваемого ими мира.

В палате поднялась какая-то суматоха, прибежали медсестры, стали прибираться и перекладывать больных, чтобы они не лежали друг на друге. Я спрятала блокнот под платье, думая, что идет врач.

Вместо этого в палату строем вошел небольшой отряд солдат. Они встали с двух сторон от пожилого мужчины, которого я никогда раньше не видела, – офицера со множеством наград. Судя по количеству подчиненных, которые его окружали, и по тому, как лагерные офицеры чуть ли не целовали его ботинки, это была какая-то очень важная птица.

Мужчина в белом халате – печально известный доктор? – возглавлял это шествие.

– Мы продолжаем успешно продвигаться в разработке методов массовой стерилизации с помощью радиации, – мысленно перевела я с немецкого его слова и вспомнила женщину с ожогами на животе, которая советовала мне держать рот на замке.

В палату вошли другие люди, и среди них я увидела шутцхафтлагерфюрера. Он стоял, заложив руки за спину.

Важный офицер поднял руку и подозвал его.

– Герр оберфюрер? У вас есть вопрос?

Тот указал на еврея, который нес бинты сестре:

– Вот этот.

Шутцхафтлагерфюрер кивнул одному из охранников, которые сопровождали процессию. Заключенного вывели из палаты.

– Это… – выразительно произнес оберфюрер, – адекватно.

Остальные офицеры слегка успокоились.

– Адекватное не впечатляет, – добавил оберфюрер и быстро вышел из палаты, остальные последовали за ним.

За обедом я взяла бульон, который мне дали. В нем вместо овощей или мяса плавала пуговица. Я закрыла глаза и представила, что́ ест гауптшарфюрер. Жареная свинина, это я знала, потому что в начале недели приносила ему меню из офицерской столовой. Свинину я ела всего раз в жизни – в доме у Шиманьски.

Я подумала, живут ли они до сих пор в Лодзи. Вспоминают ли о своих друзьях-евреях, интересуются ли, что с ними случилось.

Жареная свинина с зеленым горошком и вишневый демиглас – вот что обещало меню. Я не знала, что такое демиглас, но явственно ощутила на языке вкус вишни. Вспомнила, как мы ехали на повозке в деревню, где находилась фабрика отца Дарьи, с Йозеком и другими ребятами. Мы разложили еду для пикника на клетчатой скатерти, и Йозек затеял игру – он подбрасывал вишни и ловил их ртом. Я показала ему, как умею языком завязывать их плодоножки в узел.

Я думала об этом, о жареной свинине и пикниках, которые мы устраивали летом. Домохозяйка Дарьи давала нам с собой столько продуктов, что мы скармливали недоеденное уткам. Только представьте, у нас была лишняя еда! Я думала об этом и пыталась вспомнить вкус грецких орехов и чем он отличается от вкуса арахиса; размышляла, можно ли утратить вкусовые ощущения и происходит ли это так же, как пропадают функции отдельных частей тела, если их не использовать. Я целиком ушла в эти мысли и оттого сперва не услышала, что происходит у входа в палату.

Гауптшарфюрер орал на одну из медсестер:

– Думаете, у меня есть время разбираться с вашей некомпетентностью? Мне что, обращаться к шутцхафтлагерфюреру для решения такой мелкой проблемы?

– Нет, герр гауптшарфюрер. Я уверена, мы можем найти…

– Оставьте это. – Он заметил меня, подошел к подстилке, где я лежала, и грубо схватил меня за запястье. – Ты немедленно вернешься на работу. Ты больше не больна, – заявил он и потащил меня вон из палаты, по ступеням больничного крыльца и дальше через двор к административному зданию. Мне приходилось бежать, чтобы поспеть за ним.

Когда я вошла в кабинет, мой стул и пишущая машинка стояли на своих местах. Гауптшарфюрер сел за стол. Лицо у него раскраснелось, он обливался потом, хотя на улице был мороз. Мы не говорили о случившемся до конца дня, а потом я робко спросила:

– Герр гауптшарфюрер, мне приходить сюда завтра утром?

– А куда еще тебе идти? – отозвался он, не отрывая глаз от описи, с которой работал.

Тем вечером Дарья сообщила мне новости. Тварь мертва. Мужчина, которого я видела в бараке 30, – оберфюрер СС, заместитель самого Глюкса [63] в инспекции по концентрационным лагерям, и он прошелся по баракам с проверкой. По словам одной женщины из нашего барака, которая была участницей подпольной группы сопротивления, этот заместитель прославился тем, что устранял евреев, которые нашли себе теплые местечки в лагерях, и отправлял их в газовые камеры. У нас была новая Blockälteste, которая попыталась утвердиться в глазах Aufseherin тем, что заставила нас больше часа прыгать, расставляя ноги и вскидывая вверх руки, и била тех, кто падал от утомления. Однако прошло не меньше недели, прежде чем я, исполняя какое-то поручение гауптшарфюрера, заметила, что в расход пустили не только нашу старшую по бараку. Почти все евреи, находившиеся на привилегированных местах, – от тех, кто, как я, работал секретарями, до тех, кто подавал еду в офицерской столовой, играл на виолончели в театре и помогал медсестрам в госпитале, – исчезли.

Гауптшарфюрер не наказывал меня, уволив со службы и отправив в госпиталь. Он спасал мне жизнь.

Через два дня, когда весь лагерь завалило снегом, нас собрали во дворе между бараками смотреть на повешение. Несколько месяцев назад заключенные, работавшие как Sonderkommandos – они выносили трупы из газовых камер и избавлялись от них, – устроили бунт. Мы этих людей не видели, так как их держали отдельно от остальных узников. Насколько я слышала, они напали на охранников и взорвали один из крематориев. Сколько-то заключенных сбежали, хотя большинство были пойманы и расстреляны. Но из-за самого бунта поднялся большой шум. Троих офицеров убили, одного из них живым засунули в печь, а значит, узники погибли не напрасно.

Это была плохая неделя для всех заключенных, так как эсэсовцы срывали на нас свою злость. Но потом все затихло, и мы решили, что это дело прошлое, и не вспоминали о бунте, пока нас не согнали на холодный двор в тот день. Пар от дыхания застывал на морозе и инеем оседал на наших ресницах. К виселицам подвели нескольких женщин.

Порох для взрывчатки доставали четыре девушки, которые работали на оружейной фабрике. Они заворачивали его в бумагу или тряпки и прятали где-нибудь под одеждой. Порох передавали девушке, работавшей в подразделении лагеря, где шили одежду, а она тайком переправляла его заключенным, участвовавшим в движении сопротивления, а те в свою очередь к условленному времени отдавали его зачинщикам мятежа из зондеркоманд. Девушка из подразделения по пошиву одежды жила в нашем бараке. Она была маленькая, невзрачная, как мышь, и вовсе не походила на мятежницу. «Именно этим она хороша», – заметила Дарья. Однажды эту девушку забрали прямо с утренней поверки. Мы знали, что ее посадили в камеру, жестоко пытали, а потом вернули в барак, к этому моменту она была совершенно сломлена. Не могла говорить, не могла даже смотреть на нас. Она снимала длинные полоски слоящейся кожи с пальцев и до крови обгрызала ногти. Каждую ночь она кричала во сне.

В тот день ее оставили в бараке, но крики этой несчастной все равно были слышны. Одной из двух девушек, которых вешали, была ее сестра.

Их подвели к виселицам в обычных рабочих платьях, но без курток. Они смотрели на нас ясными глазами и высоко держали головы. Одна из них была похожа на девушку, оставшуюся в бараке.