Рассказчица, стр. 76
Я кинулась бежать, то и дело поскальзываясь на обледенелых дорожках. Щеки и нос у меня онемели от холода, но я неслась по лагерю, пока не оказалась у здания администрации, где находился кабинет гауптшарфюрера.
Там было пусто.
Я поспешила наружу и снова побежала, на этот раз в «Канаду». Гауптшарфюрер говорил с несколькими охранниками – указывал им на неточности в отчетах.
– Простите, герр гауптшарфюрер, – пробормотала я; пульс бешено колотился у меня в ушах. – Можно поговорить с вами наедине?
– Я занят, – ответил он.
Я кивнула и отошла.
Если я ничего не скажу, он не узнает, что́ я видела.
Если я промолчу, шутцхафтлагерфюрера накажут. Может, даже понизят в звании или переведут куда-нибудь. И это определенно пойдет всем нам во благо.
Ну, может быть, не его брату.
Не знаю, что шокировало меня сильнее: тот факт, что я развернулась и решительно направилась обратно в сортировочный барак, или осознание того, что меня волнует благополучие моего начальника.
– Простите, герр гауптшарфюрер, – тихо проговорила я, – но это дело величайшей важности.
Он отпустил своих подчиненных и потащил меня наружу, ухватив за рукав. Ветер завывал вокруг нас, снег кружился вихрем.
– Ты не прерываешь меня во время работы, это ясно? – (Я кивнула.) – Может, у тебя сложилось неверное впечатление, но приказы тебе отдаю я, а не наоборот. Я не допущу, чтобы мои подчиненные думали, будто я…
– Шутцхафтлагерфюрер, – перебила его я. – Он устроил драку в столовой.
Кровь отхлынула от лица гауптшарфюрера. Он быстро пошел в сторону поселка, а завернув за угол, пустился бежать.
Я сжала пузырек с аспирином, так и оставшийся у меня в варежке. Побрела обратно к административному корпусу и вошла в кабинет. Сняла куртку, шапку и варежки, повесила их сушиться на батарею. Потом села и принялась печатать.
Я работала все обеденное время. На этот раз чтение не состоялось, и дополнительная порция еды для меня не появилась. Гауптшарфюрер вернулся только в сумерках. Смахнул снег с шинели и повесил ее, нацепил на крючок офицерскую фуражку, потом грузно опустился за стол и сложил руки домиком перед лицом.
– У тебя есть брат или сестра? – спросил он.
Я посмотрела ему в глаза:
– Была.
Гауптшарфюрер кивнул.
Он нацарапал записку на листе почтовой бумаги и сложил ее конвертом.
– Отнеси это в кабинет коменданта, – сказал он, и я побледнела; я никогда там не бывала, хотя и знала, где он находится. – Объясни, что шутцхафтлагерфюрер заболел и не будет присутствовать на поверке. – (Я кивнула, надела робу, еще мокрую, варежки и шапку.) – Погоди! – раздался у меня за спиной голос гауптшарфюрера, когда я уже взялась за ручку двери. – Я не знаю твоего имени.
И это после двенадцати недель работы на него!
– Минка, – буркнула я.
– Минка. – Он опустил глаза на бумаги, лежавшие на столе. Это было самое большее, на что мог пойти гауптшарфюрер, чтобы выразить мне свою благодарность.
Больше он ни разу не назвал меня по имени.
Вещи, изъятые из «Канады», отправляли в различные места Европы вместе с тщательно составленными списками, которые печатала я. Время от времени обнаруживались разночтения в документах и недостачи. Обычно в воровстве обвиняли заключенных, но, скорее всего, этим занимались эсэсовцы. По словам Дарьи, она не раз видела, как младшие офицеры суют разные вещи в карманы, думая, что на них никто не смотрит.
Когда список не совпадал с содержимым отправления, звонили гауптшарфюреру. Он должен был наказать виновного, хотя могло пройти уже несколько недель после кражи.
Однажды, когда гауптшарфюрер забирал обед в поселке, я ответила на телефонный звонок. Как обычно, на безупречном немецком я сказала:
– Herr Hauptscharführer Hartmann, guten Morgen [60]. – (Мужчина на другом конце провода представился как герр Шмидт.) – Сожалею, но герр гауптшарфюрер вышел из кабинета. Я могу ему что-нибудь передать?
– Да, вы можете сказать ему, что посылка прибыла в целости. Но, прежде чем я повешу трубку, должен сказать, фройляйн… Мне никак не определить ваш акцент.
Я не стала поправлять его, когда он назвал меня фройляйн, и ответила:
– Ich bin Berlinerin [61].
– В самом деле? Потому что ваша дикция посрамит мою, – отозвался герр Шмидт.
– Я училась в пансионе в Швейцарии, – солгала я.
– Вот как. Да, вероятно, это единственное место в Европе, которое еще не разорено окончательно. Vielen Dank, Fräulein. Auf Wiederhören [62].
Я положила трубку, чувствуя себя так, словно побывала на допросе. Когда я обернулась, в дверях стоял гауптшарфюрер.
– Кто это был?
– Герр Шмидт. Подтверждал доставку посылки.
– Почему ты сказала, что ты из Берлина?
– Он заинтересовался моим акцентом.
– У него возникли подозрения? – спросил гауптшарфюрер.
А если возникли? Означало ли это, что время моей секретарской работы истекает? Пошлют ли меня обратно в «Канаду» или, что еще хуже, не стану ли я жертвой очередной «сортировки»?
– Не думаю, – сказала я, сердце у меня стучало. – Он поверил мне, когда я сказала, что училась за границей.
Гауптшарфюрер одобрительно кивнул:
– Не все отнесутся доброжелательно к твоему положению здесь. – Он сел, заправил за воротник салфетку и принялся резать ножом жареного цыпленка на тарелке. – Ну так на чем мы остановились?
Я развернула свой деревянный стул спинкой к пишущей машинке и раскрыла блокнот в кожаной обложке. Прошлой ночью я написала требуемые десять страниц, но впервые стеснялась прочесть их вслух.
– Давай-давай, – поторапливал меня гауптшарфюрер, взмахивая вилкой, как дирижерской палочкой.
Я откашлялась.
– Никогда еще я не ощущала с такой остротой своего дыхания и пульса. – Только это я и смогла вымолвить, прежде чем в лицо мне бросился жар и я опустила взгляд на колени.
– Что такое? – спросил он. – Плохо получилось?
Я покачала головой.
Он протянул руку и забрал у меня блокнот.
Конечно, биения сердца не услышишь. Была только пустота, понимание, что больше мы не будем прежними. Означало ли это, что он не чувствовал того же, что я, когда двигался между…
Вдруг он умолк и покраснел так же густо, как я.
– О, – произнес он. – Вероятно, этот отрывок мне лучше прочесть про себя.
Он целовал меня так, будто его укусила змея, а я была противоядием. Может, так и есть, подумалось мне. Алекс прикусил мне губу, и на ней снова выступила кровь. Он присосался к ранке, и я выгнула спину в кольце его рук, представляя, что он пьет из меня.
Потом я лежала рядом с ним, положив руку ему на грудь, будто измеряла пустоту внутри ее.
– Я бы сделал все, лишь бы вернуть себе сердце, – сказал Александр. – Ради того, чтобы отдать его тебе.
– Ты и так совершенен.
Он уткнулся головой мне в шею и сказал:
– Ания, я далек от совершенства.
Есть что-то волшебное в интимной близости, в этом мире, состоящем из вздохов и окруженном невидимой стеной, которая прочнее кирпичей и железа. Там только ты и он, вы так невероятно близки, что ничто не может встрять между вами. Ни враги, ни союзники. В этой безопасной гавани, в этой лакуне, образовавшейся в пространстве и времени, я осмелилась задавать вопросы, ответов на которые боялась.
– Скажи мне, как это у тебя было, – прошептала я, – в первый раз?
Алекс не стал изображать непонимание. Он повернулся на бок и прижался ко мне сзади, чтобы не смотреть мне в глаза во время рассказа.
– Я чувствовал себя так, будто провел в пустыне много месяцев и умру, если не напьюсь. Но вода не утоляла жажды. Я мог бы выпить целое озеро, и этого было бы мало. Меня влекло то, что я ощущал под кожей, густое и ароматное, как коньяк. – Он немного помолчал. – Я пытался бороться с этими позывами. Но потом я так изголодался, так ослаб, что уже едва держался на ногах. Забился в какой-то сарай и хотел одного – умереть снова. Она принесла бадейку с кормом для птиц, рассыпала его по курятнику, и я наблюдал за ней из своего укрытия под крышей. Я слетел вниз, как архангел, заглушил ее крики своей накидкой и затащил на сеновал, где прятался.