Рассказчица, стр. 72
– Докажи это. – Он начал расхаживать по комнате, читая на память стихотворение.
Ich weiß nicht, was soll es bedeuten, Daß ich so traurig bin, Ein Märchen aus alten Zeiten, Das kommt mir nicht aus dem Sinn.
Я его знала. Учила с герром Бауэром и однажды даже писала под диктовку на экзамене, за что получила самый высокий балл. Я переводила в голове:
Не знаю, что значит такое, Что скорбью я смущен; Давно не дает покою Мне сказка старых времен [57].
– Die Luft ist kühl und es dunkelt, – продолжил гауптшарфюрер. – Und ruhig fließt der Rhein…
Прохладой сумерки веют, И Рейна тих простор…
– Der Gipfel des Berges funkelt, – тихо добавила я, – im Abendsonnenschein.
«В вечерних лучах алеют / Вершины дальних гор».
Он услышал мои слова, взял блокнот и проверил написанное. Потом поднял взгляд и уставился на меня, будто я какое-то редкое создание, каких он до сих пор не видел.
– Ты знаешь это стихотворение?
Я кивнула:
– Это «Лорелея» Генриха Гейне.
– Ein unbekannter Verfasser [58], – поправил меня он.
Тут я вспомнила: ну конечно, ведь Генрих Гейне был евреем.
– Ты понимаешь, что крала у Рейха? – тихо спросил офицер.
– Да, простите. Это была ошибка! – выпалила я.
Он приподнял брови:
– Сознательно воровать – это ошибка?
– Нет. Ошибка – считать, что фотографии ничего не значат для Рейха.
Он открыл было рот, но тут же его захлопнул. Он не мог признать, что фотографии имеют какую-то ценность, ведь это было равносильно допущению, что убитые люди тоже чего-то стоили, но он не мог и сказать, что фотографии никому не нужны, так как этим устранил бы повод к моему наказанию.
– Дело не в этом, – наконец проговорил он, – а в том, что они не твои.
Офицер снова опустился в кресло и побарабанил пальцами по столу. Потом взял одну фотографию и перевернул исписанной стороной к себе:
– Эта история. Где остальное?
Я представила, как охранники переворачивают вверх дном наш барак в поисках других фотографий с записями. Ничего не найдя, не примутся ли они терзать заключенных, пока не выбьют из кого-нибудь желаемого ответа?
– Еще не написала, – призналась я.
Это удивило его. Видимо, он решил, что я просто пересказывала прочитанную раньше историю, не считая меня достаточно умной для сочинения чего-то подобного своими силами.
– Ты… – недоверчиво протянул он. – Ты придумала этого монстра… этого упыря?
– Да, – ответила я. – Ну то есть нет. В Польше все знают про упырей. Но именно этот, он из моего воображения.
– Большинство девушек пишут о любви. Ты решила написать о звере, – задумчиво произнес он.
Мы говорили по-немецки. Беседовали о литературе. Будто он не мог в любой момент выхватить пистолет и размозжить мне голову.
– Избранная тобой тема напомнила мне о другом мифическом звере – Донестре. – сказал он. – Ты слышала о таком?
Это проверка? Какая-то уловка? Эвфемизм для особого рода телесного наказания? От моего ответа зависит, как со мной обойдутся? Я знала про водяного и болотного демона дзивонону, но это из польских легенд. Что, если я солгу и скажу «да»? Не будет ли хуже, чем если я честно отвечу «нет»?
– Древние греки, – продолжал он, – о них нам рассказывали в школе, писали о Донестре. У него голова льва и тело человека. Он умеет говорить на всех языках, что, как ты можешь догадаться, – сухо добавил он, – очень удобно. – (Я смотрела на свои колени и думала, как бы ему понравилось данное мной прозвище – герр Диббук, оно ведь имеет отношение к еще одному мифическому зверю.) – Как и твой упырь, этот монстр убивает и пожирает свои жертвы. Но у Донестра есть одна особенная черта: он хранит оторванные головы своих жертв, сидит рядом с ними и плачет. – Гауптшарфюрер остановил на мне взгляд и дождался, пока я посмотрю на него. – Как по-твоему, что это такое?
Я сглотнула. Про Донестра я слышала впервые в жизни, но своего упыря Александра знала лучше, чем саму себя. Я родила этого героя, жила и дышала вместе с ним.
– Вероятно, у некоторых чудовищ, – тихо ответила я, – еще остается совесть.
Ноздри герра Диббука раздулись. Он встал, обошел вокруг стола, а я мигом сжалась в комок и вскинула руку, чтобы защититься от удара.
– Ты понимаешь, – едва слышно произнес он, – что за воровство я мог бы наказать тебя в пример другим. Публично выпороть, как заключенную, которую до тебя порол шутцхафтлагерфюрер. Или убить.
Из глаз у меня хлынули слезы. Оказалось, я не так горда, чтобы воздержаться от мольбы о пощаде.
– Прошу вас, не надо. Я все сделаю.
Гауптшарфюрер замялся, а потом проговорил:
– Тогда скажи мне, что будет дальше.
Сказать, что я была ошеломлена, было бы преуменьшением. Гауптшарфюрер не только пальцем меня не тронул, но и оставил в своем кабинете до конца дня печатать списки изъятых в «Канаде» трофеев. Списки эти, как я узнала, отправляли в разные места Европы, которые до сих пор находились под контролем немцев, вместе с самими вещами. Теперь, сказал мне гауптшарфюрер, – это моя работа. Я буду писать под его диктовку, печатать письма, отвечать на звонки (по-немецки, разумеется) и принимать адресованные ему сообщения. Когда он ушел в бараки «Канады» заниматься своими обычными делами, то не оставил меня одну, а посадил одного из своих подчиненных в кабинете – следить, как бы я чего не натворила. Я печатала, и пальцы мои безудержно дрожали на клавишах. Вернувшись, гауптшарфюрер сел за стол и, не говоря ни слова, стал жать кнопки на счетной машинке. Из нее вылезал длинный белый язык, который закручивался на конце и свешивался с края стола все ниже и ниже по мере того, как офицер разбирался со стопкой бумаг на столе.
К вечеру у меня закружилась голова. В отличие от «Канады», здесь мне не дали супа на обед. Какой бы скудной ни была эта пища, все-таки она подкрепляла силы. Когда после одной из отлучек по делам гауптшарфюрер вернулся с кексом и кофе в руках, у меня громко заурчало в животе. Мы с моим новым начальником сидели так близко друг к другу, что он наверняка это услышал.
Вскоре в дверь кабинета постучали. От неожиданности я подскочила на стуле. Гауптшарфюрер крикнул посетителю, чтобы тот входил. Я не отрывала глаз от страницы, но мигом узнала хриплый голос шутцхафтлагерфюрера, его звуки вызывали у меня в голове мрачный образ: дым, окутывающий лезвие клинка.
– Что за паршивый день! – распахивая дверь, прорычал начальник лагеря. – Пошли в буфет, мне нужно долбануть по мозгам, прежде чем снова терпеть перекличку.
Волоски у меня на шее встали дыбом. Ему приходится терпеть перекличку?
Взгляд герра Тремора упал на меня, со склоненной головой сосредоточенно печатавшую на машинке.
– Глянь-ка, а это что такое? – насмешливо произнес он.
– Райнер, мне был нужен секретарь. Я месяц назад говорил тебе об этом. Бумаг становится все больше с каждым днем.
– И я тебе ответил, что позабочусь об этом.
– У тебя это заняло слишком много времени. Напиши на меня рапорт, если тебе от этого станет лучше. – Он пожал плечами. – Я просто взял дело в свои руки.
Шутцхафтлагерфюрер обошел меня полукругом:
– Забрав одну из моих работниц?
– Одну из моих работниц, – поправил его гауптшарфюрер.
– Без моего разрешения.
– Ради бога, Райнер! Ты можешь найти другую. Эта бегло говорит по-немецки.
– Wirklich? [59]– удивленно спросил лагерфюрер.
Он обращался ко мне, но я сидела спиной к нему и не догадывалась, что от меня ждут ответа. Вдруг что-то тяжелое обрушилось сзади и сбоку мне на голову. Я слетела со стула и упала на колени, в глазах помутилось.
– Отвечай, когда с тобой разговаривают! – Начальник лагеря нависал надо мной, занеся руку.
Не успел он снова ударить меня, как брат крепко схватил его за запястье: