Маньчжурский гамбит 6 (СИ), стр. 29

— Японцы дали место и еду, — обронил Чжао. — Больше ничего.

— В смысле? — переспросил я.

— В прямом. Ни оружия, ни патронов, ни жалованья людям. Кормят и держат за забором. — Мафиози дёрнул щекой. — Я бы сказал, что их там не прячут, князь. Их там хранят.

Забавная ситуация. Хондзё держит белогвардейцев в загоне, как скотину до забоя. Захочет — выпустит и укажет, кого рвать. Не захочет — они там до весны просидят на казённой каше, и деваться им некуда, потому что за воротами чужая страна и зима. Ай да самурай.

Красильникову, кстати, наверняка объяснили это иначе. Дескать, потерпите немного, скоро дадим оружие, возможности и цель. А он и рад, потому что пять тысяч иен уже в кармане, и его люди про эти пять тысяч не знают.

— Мне непонятно другое, — я поставил пиалу. — Почему они не уходят к Семёнову?

— К атаману? — Чжао вроде как удивился моему вопросу. — Разве ты не знаешь, князь? Он уехал. В Приморье, на станцию Гродеково. Двадцать первого ноября отправился со станции Маньчжурия. — Мафиози чуть склонил голову набок. — В вагоне японского полковника Изоме, начальника японской военной миссии.

Я медленно откинулся назад. Ну да… Что-то наподобие того мне говорил Тимофей. Чёрт… Не помню, что именно. В тот момент я не особо вникал в историю атамана Семёнова. Понял только одно — мой вахмистр считает его предателем, продавшимся японцам.

— А ещё через четыре дня, — продолжал китаец, — атаман издал приказ. Армии больше нет. Распущена. Генералы, которые вели корпуса в Приморье, объявили, что с ним больше дел не имеют. Считают виноватым в том, как прошла эвакуация. Теперь каждый сам по себе.

Ну, в общем-то, теперь всё встало на свои места. Я никогда не озадачивался вопросом, почему вообще Красильников так вольготно себя чувствует и не особо считается с мнением Семёнова. Но слова Чжао многое пояснили.

Читу взяли в конце октября. Армия откатилась в полосу отчуждения. И что сделал атаман, на которого у белогвардейцев была вся надежда? Потусовался немного в Маньчжурии, потом сел в японский вагон и укатил в Приморье устраивать личные дела, а через четыре дня росчерком пера объявил, что армии больше не существует.

То есть эти пятьдесят два семёновца, которых Красильников собрал вокруг себя, — не банда и не отряд. Это осколок. Один из множества таких же осколков, которые сейчас болтаются по всей Маньчжурии без командиров, без денег и без малейшего понимания, что делать дальше.

Вот, значит, откуда у Красильникова взялись его наполеоновские замыслы. Я раньше думал, это дурь и мания величия. Оказывается, ничего подобного.

Место действительно освободилось. Атаман опозорился и сбежал под японской охраной, генералы от него отреклись, армия распущена. Кресло стоит пустое. И любой человек с полусотней сабель, японскими деньгами и хорошо подвешенным языком может на это кресло всерьёз примериваться.

— Про жалованье ты сказал, что японцы им не платят, — уточнил я. — А раньше хоть кто-то платил?

Чжао посмотрел на меня с сочувствием, мол, ну ты, князь, и наивный, потом ответил:

— Князь, эти люди не видели денег с лета. Ни копейки. Им обещали расчёт по прибытии в Гродеково, полный, за всё сразу. Обещали те же самые господа, которые обманывали их полгода. Зачем ехать через всю Маньчжурию за новым обманом? Уж лучше сидеть тут.

Я молчал секунд пять, осмысляя. Значит, семёновцы давно сидят на подсосе, а руководит ими есаул, которому Хондзё башляет лично.

Вот оно. То, чем можно апеллировать. Разделяй и властвуй — тактика, которой много тысячелетий. И я только что получил прекрасный скальпель, которым можно отсечь все полсотни белогвардейцев от Красильникова. Навсегда.

Я-то думал, чем буду их пробивать. Прикидывал, как объяснять вооружённым мужикам, что их командир продался Токуму Кикан. И, честно говоря, сомневался. Продался японцам — это, знаете ли, для белого офицера в двадцатом году почти норма. Все кому-то продались. Кто чехам, кто французам, кто тем же японцам. Могут и не возмутиться.

А вот «твой атаман взял себе пять тысяч, пока ты полгода сидишь без копейки» — это совсем другой разговор. Это они поймут сразу и без дополнительных пояснений.

Но есаулу, конечно, один чёрт придётся сдохнуть. Его по-любому надо убирать.

— Внутрь этой территории попасть можно? — спросил я.

Про свою идею насчёт обоза пока помалкивал. Посмотрим, что ответит Чжао.

— Моим людям нет, — произнёс он без малейших сомнений. — У ворот стоит японская охрана дороги, у них список тех, кто имеет пропуск. Если кто-то посторонний сунется, особенно из местных…

— Ты имеешь в виду китайцев? — спросил я в лоб.

— Да. Именно это, — поморщился от моей прямоты Чжао. — Если кто-то сунется на территорию двора, это уже будет выглядеть как политический скандал. Японцы поймали китайца на своей земле. Дальше начнётся то, чего не хочет никто. Ни я, ни губернатор, ни даже Мукден.

— Понимаю, — кивнул я.

— Не понимаешь, — неожиданно возразил мафиози. — Ты думаешь, я боюсь. Я не боюсь, князь. Я просто знаю цену этого. Международный скандал будет стоить мне всего, что я строил двадцать лет.

Крыть было нечем. Мафиози прав от первого до последнего слова.

Я допил чай, отставил пиалу.

— Господин Чжао. Я приехал не за тем, чтобы предлагать тебе столь необдуманные действия. Твоим людям туда и не надо. Забор, говоришь? Хорошо. Пусть стоит. И караул пусть стоит. Но… кто-то ведь их кормит. Пятьдесят два человека и сорок лошадей — это не мешок риса в неделю. Это обозы.

Мафиози замер, очень внимательно посмотрел на меня.

— Раз в четыре дня. Верно, князь. Восемь саней, иногда девять. Продолжай.

— Ну вот. Значит, кого-то внутрь они пускают. И кто узнает, если в одних из девяти саней будет наш человечек. Мне убивать всех белогвардейцев нужды нет. Только Красильникова. А ликвидация одного человека — дело тихое, нешумное.

— Русские странные, — хмыкнул Чжао. — Я бы ради того, чтобы уничтожить врага, сжёг весь барак.

— Я бы тоже. Раньше, — мой ответ прозвучал предельно искренне, потому что это была чистая правда. — Но теперь так не хочу. Есаул затеял возню против меня, он и должен поплатиться. А с остальными…

Я завис на мгновение. До меня вдруг дошло. А реально, что с остальными? Бросить их, пока не появится очередной Красильников? Или…

Твою мать. Это я совсем уж размахнулся. Куда мне полсотни семёновцев? Практически маленькая армия. Чёрт с ним, потом разберёмся.

Чжао задумался. Долго, секунд двадцать, разглядывая чайник.

— Есть сложность, — сказал наконец. — Возчиков нанимает подрядчик с товарной станции. Китаец, зовут Хуан. У него артель, он возит для дороги уже лет пять, и охрана на воротах пользуется всегда его списком, в котором указан каждый возница. Чужого не пропустят.

Ну вот. Как всегда. Идея хорошая, а между ней и результатом сидит какой-нибудь Хуан с артелью и списком.

— Значит, нужен Хуан, — сказал я.

— Хуан осторожный человек. — Чжао чуть заметно улыбнулся. — Он платит нам за спокойствие уже четыре года. Аккуратно, вовремя, без напоминаний.

Я тоже улыбнулся. Иногда всё складывается настолько удачно, что становится почти неприлично.

— Что необходимо для того, чтобы он вписал в свой список нужного человека? — поинтересовался я милейшим голосом.

Чжао ответил не сразу. Несколько секунд он пялился в одну точку, будто размышлял, произносить ли вслух те мысли, которые у него имеются по этому поводу. Однако потом всё же сказал:

— Хуан впишет кого скажу, князь. Это не проблема. Но человека дам не я. Мой человек внутрь войдёт, а обратно не выйдет. Подумай сам. Возчики китайцы, это верно. Только они разгружают сани у ворот и дальше не идут. Русские не пустят чужого туда, где спят. Китаец с мешком дойдёт до навеса и повернёт обратно, ничего не увидев. А если полезет дальше — его заметят через минуту. Потому что он китаец.

Крыть было нечем. Доводы мафиози выглядели максимально логичными.