Маньчжурский гамбит 6 (СИ), стр. 26

Первый — Красильников.

Триада молчит. Господин Чжао в четверг просил двое суток сверху, максимум трое. Сегодня понедельник. Срок вышел, а от него ни человека, ни записки, ни намёка.

Второй нюанс — Приходько.

Третьи сутки очкарик сидит при японце в статусе губернаторского стукача. Докладывает он не мне. Так мы и условились, я сам это предложил и до сих пор считаю, что правильно сделал. Не станет генерал-губернатор Маньчжурии отчитываться перед русским коммерсантом о работе своего осведомителя. Но любопытно, всё ли ровно у очкарика.

Плюс третье, о чём я старался не думать вовсе.

Майор Хондзё не подаёт признаков активности. При том что я срываю вторую операцию кряду. Неужели он успокоился? В жизни не поверю. Не из того теста самурай.

Может, стоит наведаться в его дом и послушать? Посмотреть, что там происходит?

Я кивнул сам себе и направился искать Гастона. Сегодня у нас будет очередной поход в гости.

Глава 12

Гастон оказался занят. Он уже который день вылизывал свою ненаглядную колесницу победы. Французу мерещилось, будто запах навоза въелся в танк намертво, потому он драил его с утра до ночи. Танкист отвлёкся от своего чрезвычайно важного дела, спросил, насколько у меня срочный вопрос. Я заверил лягушатника, что не настолько важный, как наша драгоценная металлическая дура, и попросил его зайти потом в контору.

На самом деле за эти пару часов ничего не случится, подземный ход, как и дом Хондзё, никуда не денутся. Можно обсудить предстоящую вылазку позже.

На том и разошлись. Я двинул в «офис», чтобы прикинуть, как нам очень качественно, а главное очень быстро построить ещё один цех из пилорамы.

Однако мыслительный процесс оказался коротким. Меня, как оно часто бывает, отвлекли.

Около четырёх часов пополудни ворота открылись, и на территорию въехал знакомый «Додж». Я как раз стоял у окна конторы и задумчиво пялился в сторону пилорамы.

Машину узнал сразу. Как-никак ездил на ней сам, причём в ситуации, которую вспоминать до сих пор неприятно. Именно на ней мы везли истекающего кровью Тимофея. Но только по этой причине автомобиль и пустили на лесопилку. Караульные тоже признали посетителя.

Из автомобиля выбрался пузатый грек в шубе, которая ему явно была великовата. Постоял, оправился, сдвинул шапку на затылок и пошёл к крыльцу.

Наивный человек. Наперерез ему уже мчался Селиванов, который получил чёткое указание всех посетителей записывать на конкретное время.

Пётр Иванович перегородил гостю дорогу. Замер прямо перед ним, заложил руки за спину, изобразил на физиономии выражение особой государственной важности и заговорил. Слов я не слышал, но по жестам и по мимике обоих всё читалось отлично. Управляющий полез за пазуху, извлёк книжечку, раскрыл, полистал, затем ткнул пальцем в какую-то строку.

Видимо, озвучил время возможной аудиенции.

Грек всплеснул руками, что-то активно принялся говорить. Селиванов покачал головой. Грек замахал руками и даже притопнул несколько раз ногой.

Мне стало интересно, я приоткрыл окошко.

— … в среду! — донёсся до меня голос Петра. — На одиннадцать часов. Записан, всё честь по чести, вот тут и стоит.

— В среду⁈ — Пападопулос аж подпрыгнул. — Любезнейший, вы издеваетесь! Какая среда⁈ Я к его сиятельству по важнейшему делу! Меня день назад от ворот развернули, и теперь опять? Ну уж нет! Увольте!

— Все по важнейшему, — невозмутимо парировал управляющий. — У его сиятельства других и не бывает. Он чай у нас князь, а не кабатчик.

— Да вы не понимаете! Мы с князем… — Грек прижал обе ладони к груди. — Мы с ним почти родня! Я ему машину давал! Вот эту самую! Он на ней человека своего спасал!

— Знаю, что давал, — согласился Селиванов. — Так вам её и вернули. В целости. Даже помыли.

— Я кровь проливал!

— Чью?

Тут грек несколько сбился и ответил уже не так уверенно:

— Ну… в моём заведении. Проливали.

Я не удержался, хмыкнул. Греки и евреи, похоже, не так далеко ушли друг от друга. Пападопулос сейчас очень сильно напоминал мне Соломона. Тот тоже без мыла влезет куда ему надо.

А вообще ситуация любопытная. По записи кабатчику на среду обещали, значит, послезавтра. Нормальный проситель развернулся бы и уехал. Ждать два дня — не смертельно.

Этот не уезжает. Стоит на морозе и голосит.

Значит, у него либо очень большая нужда, либо очень важные новости. И в том, и в другом случае мне интересно.

Тем более что грек в свой прошлый приезд, позавчера, прямо сказал, зачем явился. Продукт его интересует. А человек, который хочет купить, всегда разговорчивее человека, который хочет продать. Думаю, есть смысл пообщаться с Пападопулосом. В его заведении ошивается всё отребье Харбина. Иногда этот народ бывает весьма полезен в получении информации. Может, грек расскажет какие-нибудь новости?

Что говорят обо мне в приличных домах, я уже в курсе. Можно и про неприличные послушать.

Я накинул шубу, вышел на улицу и направился к этой парочке.

— Пётр Иванович, — позвал управляющего. — Всё в порядке. Приму господина Пападопулоса сегодня.

Селиванов обернулся, недовольно поджал губы, но спорить не стал. Только демонстративно вычеркнул что-то в своей книжечке.

А грек засиял так, будто ему объявили о снятии всех долгов сразу.

— Ваше сиятельство! Князь! Ах, какая честь! — Он засеменил ко мне, размахивая руками, как маленькая пузатая мельница. — Я говорил, я же говорил ему, что мы с вами…

— Здравствуйте, господин Пападопулос.

Мой голос звучал в достаточной мере учтиво, но не слишком радостно. Чтобы будущий покупатель не обиделся на грубость, но и не возомнил о себе слишком много.

— Здравствуйте, здравствуйте! — Он остановился передо мной, снял шапку, принялся мять её в руках. — А как здоровье… э-э… господина вахмистра?

Ага. Вот с чего началось. То есть чувство вины грека не покидает. Или опасение, как бы князь Арсеньев не затаил обиду.

— Поправляется, благодарю, — кивнул я.

— Слава богу! — Пападопулос истово перекрестился, причём слева направо, что для православного странно, но для грека, заправляющего самым криминальным заведением Харбина, видимо, нормально. — Слава богу, ваше сиятельство. Я, знаете, все эти дни ни одной ночи спокойно не спал. Верите? Ложусь и думаю: а ну как помрёт? И что тогда?

— Что тогда? — с интересом уточнил я.

Пападопулос осёкся. Потом ответил честно, чем окончательно меня подкупил:

— Тогда конец «Убежищу». И мне заодно. Норов князя Арсеньева всему городу известен.

Я посмотрел на него внимательно.

Нет. Дело не только в покупке алкоголя. Слишком у этого живчика довольный взгляд. Он будто хочет не только приобрести что-то, но и предложить.

— Идёмте в дом, — я сделал приглашающий жест в сторону конторы. — Замёрзнете.

В офисе усадил его на стул, велел Селиванову принести чаю. Пётр справился с моим заданием быстро. Буквально через пять минут гость уже сжимал в руках чашку с ароматным, исходящим паром настоем.

Честно говоря, мне показалось, Пётр Иванович просто побоялся оставлять меня наедине с Пападопулосом. Могу ошибаться, но, по-моему, когда управляющий выходил, он буркнул себе под нос что-то нелицеприятное об ушлых греках, которые так и норовят облапошить порядочных людей.

Даже когда я кивнул Петру на дверь, тот вышел с явной неохотой. И не особо далеко ушёл, судя по тяжёлому сопению и мерным шагам из коридора. Селиванов продолжал нести службу на страже хозяйских финансов. Он отчего-то крепко уверовал в то, что Пападопулос явился не покупать, а как минимум обобрать нас до нитки.

Только мы с хозяином «Убежища» остались наедине, тот снова принялся тараторить. Про то, что он честный коммерсант. Про то, что публика у него собирается разная, а он один и уследить не может. Про того китайца с тесаком, которого он, Пападопулос, сам бы зарезал, кабы успел, и вообще давно велел не пускать. Про то, что после того случая он всех, кто в драке участвовал, из заведения выгнал взашей и двоих даже сдал полиции.