Маньчжурский гамбит 6 (СИ), стр. 21

— Так ты как воевал-то? — Казак прищурился. — В коробке сидя. Небось на своей войне и стрелял через дырочку.

— Через прицел, — усмехнулся танкист.

— Оно и видно. — Тимофей вздохнул с показным сочувствием. — Ты, поди, из револьвера в забор с десяти шагов не попадёшь. Обидно, конечно, а куда деваться. Механик — он механик и есть.

Вот же зараза. Только с кровати вставать начал, а уже берёт человека на слабо, как пацан в подворотне.

Гастон помолчал секунду.

— Надо найти револьвер, — заявил он спокойно.

— Ээээ… Стоп, — вмешался я. — Сергей Петрович нас за это всех троих зарежет. Сейчас ты выстрелишь, потом Тимоха рогом упрётся. А чтобы стрелять, ему надо на ноги встать.

— Павел Саныч… — вскинулся казак.

— Хорошо. Стреляйте, но сидя, — согласился я. — С упора. Оба.

Тимофей открыл рот, потом закрыл. А вот Гастон понял всё мгновенно.

— Сидя поинтереснее будет, — заявил он.

Казак крякнул и начал подниматься.

Через двадцать минут у дальнего забора собралась целая делегация. Осеев выставил на сугроб шесть пустых штофов — Бессонов, узнав, чуть не устроил скандал, тара всё-таки учтённая. Селиванов пришёл посмотреть и встал подальше от Гастона. Подтянулись караульные, свободные от смены. Пацанву Корф изгнал на безопасное расстояние.

Решили стрелять с сорока шагов, из «нагана». Три выстрела.

Тимофей сел на табурет, поставил локти на колени. Взял револьвер. И вот тут я увидел то, ради чего всё затевалось. У казака изменилось лицо. Ушла обида, ушла эта дурацкая ревность. Зато появился тот самый казачий задор, которого я не видел с самого ранения.

Три выстрела прозвучали почти подряд.

Два штофа разлетелись стеклянной крошкой. Третья пуля взбила снег левее.

— Дыхание сбилось, — недовольно сообщил вахмистр. — Раньше три из трёх клал.

— Раньше у тебя дырки в боку не было, — заметил Лебедев, который, естественно, тоже приплёлся и стоял с самым скорбным видом.

Гастон взял револьвер, осмотрел барабан, покрутил в пальцах.

— Тугой. И ствол уводит вправо, — заявил француз.

— Не уводит, — оскорбился Осеев, оружие реквизировали у него.

— На волос. Но уводит, — упёрся Гастон.

Француз сел, устроился основательно. Секунды три не двигался вообще. Выстрел. Штоф исчез. Второй выстрел. Второй штоф.

Гастон опустил револьвер и повернулся к казаку.

— Третий не буду. Два — два. Ничья.

Во дворе стало тихо.

Я смотрел на танкиста и понимал: третий он положил бы обязательно. Наводчик, который два года выцеливал с ходу, по стеклу с сорока шагов не мажет. Тимофей это тоже понял. Он не дурак.

Казак поднялся с табурета, придерживая бок. Постоял. Потом протянул французу руку.

— Ты, конечно, лягушатник. Но стреляешь как русский человек.

— Ты, конечно, казак, но мудрый как француз, — Гастон пожал ладонь вахмистра. — Заживёт бок — повторим. Тогда сделаю третий.

— Сделаешь, сделаешь, — проворчал Тимоха. — Все вы горазды.

Народ разошёлся. Лебедев увёл Тимофея в лазарет, причём тот шёл сам и от помощи отказался. Гастон вернулся к вагону.

А я постоял ещё немного, разглядывая осколки на снегу.

Хороший день. Бумага от Юаня, купцы у ворот, парники, стрельба по штофам, помирившиеся мужики. Слишком хороший. Аж тревожно.

И самое хреновое, что новостей было много, но ни одной о Хондзё. А он уже должен быть в курсе сорвавшегося плана. Если молчит, значит, что-то снова затевает, сволочь японская.

Глава 10

Подводы Ковальского прибыли за товаром около двух часов дня, как раз после того цирка, что устроили Гастон и Тимоха. Четыре штуки, с приказчиком и двумя грузчиками. Всё как прописано в бумаге, которую составлял стряпчий Соломона.

Приказчик оказался мужиком дотошным. Каждый ящик открывал, каждую бутылку доставал, смотрел на свет, проверял укупорку и только после этого ставил галочку в своих бумагах. Бессонов метался рядом с ним. Ему физически было больно видеть, как левый тип трогает своими ручищами драгоценный продукт. Пока я не посоветовал химику угомониться, потому как продукт уже в некотором роде совсем не наш.

Через час подводы Ковальского выехали со двора. Почти сразу за ними выехала ещё одна.

Селиванов нанял в Затоне подводу с возчиком, у тех же молочников, у которых брали навоз. Взял дешевле обычного, потому что успел за два дня подружиться со счастливыми обладателями навоза и теперь бессовестно пользовался новообретёнными связями.

На подводу поставили восемь ящиков, которых ни в одной накладной не значилось. Те самые девятнадцать вёдер, что провели сутки в дубовых бочках, разлитые в штофы. Сам я тоже поехал к Ковальскому. В пролётке, следом.

Решение лично сопроводить груз объяснялось очень просто. Требовалось принести извинения поляку и вручить подарок в виде дармового алкоголя.

Бессонов и Селиванов стояли у ворот, провожали меня и девятнадцать вёдер. Физиономии у обоих были максимально трагичные. Профессор прощался с первой партией, которая ему «как дитя родное». Это, если что, цитата. Пётр Иванович просто молча страдал, глядя вслед товару, который уходил какому-то там Ковальскому бесплатно. Для управляющего это было мучительно и невыносимо.

Дорога до Китайской заняла минут сорок. Всё это время я думал.

С первых дней в Харбине жизнь моя была достаточно насыщенной и активной, а порой даже излишне опасной. Но вот в чём дело. Эта активность ни черта не идёт на убыль. Как и опасность. Наоборот, растёт в геометрической прогрессии.

Изначально я планировал отчалить в Шанхай где-то через годик, однако теперь в моей душе росла и крепла уверенность — валить надо раньше.

По сути, на данный момент у меня есть практически всё, чтобы покинуть Маньчжурию. Бумаги и печати отца Манью, золотые слитки, верные люди и огромное желание жить спокойно. Дело за малым — довести производство до того состояния, когда его можно будет продать за приличную сумму, и решить, кто из общины поедет со мной.

Если с первым вопросом было относительно понятно. При нынешних объёмах цех выйдет на приличные деньги месяца через три. Плюс ещё месяц, чтобы производство давало стабильную прибыль, потому что покупатель платит не за колонну и не за медные трубы, а за налаженный поток. Итого апрель. В лучшем случае март.

Со вторым, по поводу людей, было сомнительно. Я не могу взять и методом тыка указать тех, кто меня устраивает. Потому что от силы тогда наберётся не больше тридцати человек. В принципе, очень даже неплохо. Зачем мне опять тащить на себе всю общину.

Но… я ведь знаю, какая задница скоро начнётся в Маньчжурии. Получается, если тупо предложу им остаться, дам бабла на первое время, помогу обустроиться — заведомо обреку людей на сомнительное будущее. Но и правду сказать не могу. Типа, был мне вещий сон, через десять лет, господа, Харбин превратится в ужасное место.

То есть, по сути, работать надо с обоими вопросами. Потому как срок в четыре месяца меня уже не устраивает. В этом городе князя Арсеньева слишком многие хотят отправить к батюшке.

А люди… ну не знаю. Думаю, может, провести голосование. Референдум, мать его так. В принципе, можно сказать, что кое-какие слухи уже ползут по Маньчжурии и дальше будет хуже. Кто захочет ехать со мной, пусть готовятся, кто изъявит желание остаться — помогу в меру своих возможностей.

Вроде и не совру ни единым словом. Просто моя правда случится лет через десять, а им покажется, будто речь про весну.

Вот в этих думах я и прибыл к заведению Ковальского.

Поляк вышел встречать подводы лично. Увидел меня, потом лишние сани, вопросительно поднял брови. Но спрашивать при подчинённых ничего не стал.

Я выбрался из пролётки, пожал ему руку.

— Юзеф Богданович. Есть разговор.

— Есть так есть, — согласился Ковальский. — Прошу.

Внутри «Виктории» в этот час было пусто. Обеденная публика разошлась, вечерняя ещё не собралась. Половой протирал стойку, у дальнего окна задумчиво сидел одинокий посетитель над остывшим кофе. Хозяин провёл меня через зал в тот самый кабинет за баром, где мы с Соломоном сидели в прошлый раз.