Очень приятно, Царь! Добавки (СИ), стр. 44

Мы сели за угловой столик у запотевшего окна. Снаружи по стеклу стекали дорожки от растаявших снежинок, и уличный фонарь превращал их в жидкое золото. Дядя Гиня принёс нам два туго свёрнутых цилиндра в бумаге и два стакана чая.

Изольда развернула край бумаги и внимательно посмотрела на шаурму.

— Я так понимаю, это что-то типа ролла?

— Ну… типа того. Да.

— И как это едят?

— Руками. — пожав плечами, ответил я: — В этом весь смысл. Берёшь, откусываешь сверху, там, где мяса больше всего, и стараешься не потерять достоинство, когда соус потечёт по пальцам. А он потечёт! Это неизбежно. То есть, достоинство придётся отложить.

— Ты сейчас описываешь максимально варварский способ употребления еды.

— Я сейчас описываю свободу! Отринь всё аристократичное. Отринь высшее воспитание! Сейчас ты не наследница аристократического клана. Ты простая девчонка с района.

Она дерзко посмотрела мне в глаза, а затем откусила.

Уже и не вспомню, сколько раз я видел момент, когда человек впервые пробует что-то по-настоящему хорошее. И всегда почти одна и та же реакция. Сперва глаза. Они чуть расширяются. Потом бровь ползёт вверх. А затем наступает пауза, в которой человек честно и без снобизма разбирает вкус на детали. У Изольды, истинного мастера кондитерских изделий, эта пауза была чуть длиннее, чем у других.

— Это… — начала она, шокировано подняв взгляд на меня: — Это неприлично вкусно!

— Я же говорил.

— Нет, ты не понимаешь… — Изольда отложила шаурму и наставила на меня палец, испачканный соусом: — Здесь невероятно точный баланс. Тут кислота, которая режет жир курицы. Тут маринованный огурец, который даёт хруст и тоже кислоту, но другую… Более солёную, что ли? Тут этот соус… Он жирный. Но в нём чеснок и что-то травяное, кажется, укроп с петрушкой… И они не позволяют ему быть тяжелым. И лепёшка снаружи подсушена на гриле, а внутри мягкая. Дерек, это… реально, одно из самых честных блюд, которые я ела! Тут всё на своих местах. Никто ничего не прячет.

— Вот именно. — с улыбкой кивнул я: — Хочешь расскажу, как сделать идеальную шаурму?

— Хочу, конечно! — максимально заинтересованно ответила она.

— Идеальная шаурма начинается за сутки. — произнёс я: — А именно — с маринада. Обязательно используем бедро, ибо грудка высохнет и станет ватой. Так вот, филе бедра режешь пластинами и заливаешь маринадом на йогурте. Не на майонезе, как многие делают! А на густом йогурте с лимонным соком. Кислота размягчает волокна, а йогурт держит влагу внутри. Туда закидываем паприку копчёную и сладкую, куркуму для цвета, зиру, чёрный перец, много чеснока. И оставляешь всё это на ночь.

— Йогурт… — задумчиво повторила Изольда: — Как в кондитерке, когда ты добавляешь кислую сметану в тесто, чтобы оно осталось нежным.

— Точно так же. Химия одна. Просто мы называем её по-разному. — я отпил чая: — Дальше — вертикальный гриль. Мясо жарится в собственном жиру, который стекает вниз по слоям. А самый смак — верхняя корочка, которую срезают в тот момент, когда она поджарилась, но ещё не пересохла. Вот эту грань ловить труднее всего. Секунда промедления — и уже сухо.

— Как карамель. — глаза Изольды загорелись: — Если всё правильно, то получишь золото. А секундой позже — горелый сахар.

— Истинно так.

— А лепёшка? — спросила она с набитым ртом.

— Это не совсем лепёшка… Правильнее называть это лавашом. Его прогреваешь на сухом гриле. С двух сторон, пока он не станет податливым. Потом заливаешь внутрь тонкий слой соуса, чтобы он пропитал лаваш. И только затем добавляешь мясо, овощи и потом ещё соус. Слои играют важную роль. Соус должен быть и снизу, и сверху, иначе первый кусок будет сухим, а последний утонет. И заворачивать надо туго. Плохо завёрнутая шаурма разваливается, превращаясь из еды в самую настоящую трагедию. Всё же не стоит забывать, что в первую очередь это уличная еда. Она должна быть максимально удобной.

— Невероятно… Я считала себя исключительным знатоком простолюдинов. Всё же, я постоянно работала на выездах. И приходилось часто контактировать с девочками из обычных семей. Но… Чем дольше мы с тобой общаемся, тем больше открытий я делаю. В том числе и кулинарных.

— Главное — сильно не увлекаться. Наша еда очень калорийная.

— Нет, что ты? На утро я даже и не вспомню этот божественный вкус… — нагло соврала Изольда, быстро дохомячив шаурму.

Когда мы вышли обратно на улицу, снег повалил ещё гуще. Переулок совсем занесло. Снег заметал следы почти мгновенно, словно искренне пытаясь скрыть любые доказательства нашего присутствия.

— Куда теперь? — спросила Изольда, взяв меня под руку.

— На Арбат. Там сегодня должны играть.

Мы шли по бульвару, и Москва разворачивала перед нами свой предновогодний театр. Уже зажгли часть иллюминации на деревьях. Тонкие нити белых огоньков обвивали чёрные стволы и голые ветки, и в падающем снегу это выглядело так, будто сами деревья решили покрыться инеем из света.

Витрины больших магазинов оделись в бархатные ленты и картонных оленей. А где-то уже стоял полусобранный деревянный вертеп ярмарки с пустыми прилавками, от которых, впрочем, уже тянуло горячим вином и печёными яблоками. Торговцы явно репетировали!

На Арбате, несмотря на снег, было очень людно. Прохожие шли, спрятав носы в шарфы. Все двигались чуть медленнее обычного, будто снег заставил город сбавить темп. У знаменитой стены, под фонарём, стояло несколько музыкантов. Один с электронными барабанами, второй с электрогитарой, третий с саксофоном. А возглавляла их песенный отряд красивая девушка-рысь в очень модной шубке. Перед ними лежал раскрытый футляр от саксофона, в котором поблёскивали монеты и белел снег.

Ребята играли что-то максимально неспешное и тягучее в стиле джаз. Причём оно было совершенно не грустное… А скорее — глубоко лиричное и романтическое! Слегка по-уличному грязноватое и несовершенное. Но при этом так дико берущее за душу.

Мы остановились. Изольда прижалась к моему плечу, и я почувствовал, как она затихла, наслаждаясь песней.

— Мне шепчут так нежно… Балтийские ветры, о том, что ты рядом. И я с тобой где-то… — напевала рысь сахарно-медовым голоском с едва заметным латышским акцентом: — О том, что на свете нет ничего больше! Лишь только любовь… Любовь… Любовь на заднем кабриолета! И ты не Ромео, и я не Джульетта. Горячие ночи… М-м-м… Холодного лета!

— Холодного лета-а-а-а! — сладенько подпевал суровый барабанщик.

— Любовь на заднем кабриолета! Расстаться придётся с лучами рассвета. Любовь на задне-е-е-ем… Кабриолета-а-а-а!

— Кабриолета-а-а-а-а!

— Саксафонист фальшивит на верхних нотах… — прошептала Изольда: — Вот прям совсем чуть-чуть.

— А, по-моему, красиво… — прошептал я в ответ.

— В том-то и дело, что красиво! Если бы он играл идеально, то было бы максимально бездушно. Не ярко… Не цепляюще! А эта его крошечная фальшь… Она как соль в карамели. Она делает всё живым. Ты же понимаешь, о чём я? Ты сам так готовишь. Ты всегда оставляешь в блюде одну ноту, которая как будто немного не на месте. И от этого всё остальное вдруг становится настоящим. Живым! Ярким. И цепляющим.

— Хм-м… — я смотрел на Изольду и думал, что впервые за всё время в академии встретил человека, который… идеально понимает мою готовку. Нотка, которая выбивается и делает всё немного не идеальным, но зато живым. Не идеальным… В голове пронеслась паста с креветками ама-эби… Но живым… За ними пролетели панцири с головами лобстеров и Маро, который говорил, что печень омара — для истинных ценителей.

Не идеальная, но живая… Печень, паста и панцири. Биск…

Рысь поймала наши взгляды и чуть поклонилась. Всё! Не думай о работе, иначе перегоришь. К тому же, у меня сегодня восхитительный зимний вечер в компании прелестной леди. Я подошёл к музыкантам и высыпал в футляр все монеты, который смог найти в карманах. Ну и добавил пару купюр по сто рублей.