Очень приятно, Царь! Добавки (СИ), стр. 33

Мы с Ириной-сан поклонились судьям. Если проникаться японской эстетикой — то до самого конца! Никита также изобразил уважительный поклон. А вот его подружка ограничилась довольно дерзким кивком. Я считаю, что за это можно и баллы списать. К арбитрам нужно относиться с уважением!

— Три… — начал отсчёт Колян. В этот момент он очень напоминал Энтони: — Два… Один… ПОЕХАЛИ!!!

И кухня тут же ожила. Зашипела вода, застучали ножи, и время, до того ленивое, вдруг сорвалось с места и понеслось вскачь.

Перед нами лежала гора ама-эби — розовато-прозрачных, сладких креветок, которые на свету отливали перламутром, будто их выточили из внутренней стороны морской раковины. Ирина-сан провела над ними ладонью, словно здороваясь, и лицо её сделалось максимально сосредоточенным.

— Мы разделим креветку надвое. — тихо произнесла она: — Тело оставим сырым, в его первозданной сладости. А панцири и головы отдадим огню и превратим в соус, чтобы ни одна частица моря не пропала впустую.

— Проявим максимальное уважение к продукту.

— Именно!

Работа закипела, и я почувствовал, как проваливаюсь в тот особый транс, который наступает, когда руки двигаются на автоматизме. Практика в «Шашлычке» и кухне общаги не прошла за зря!

Осторожно придерживая креветки большим пальцем, я отделял головы от нежных тел, снимал полупрозрачный панцирь, стараясь не повредить сладкую мякоть. А очищенных складывал на охлаждённую керамическую тарелку, обложенную колотым льдом.

Головы и панцири отправлялись в отдельную миску. Это был наш секрет для усиления вкуса гарнира.

Напротив кипела своя жизнь, и краем глаза я не мог не следить за противниками. Олеся работала ножом так быстро, что лезвие мелькало серебряной рыбкой в пруду. Ама-эби постепенно превращались в идеально ровный тар-тар. Никита же колдовал над заправкой, и на его столе выстроилась целая батарея баночек: соевый соус, кунжутное масло, юдзу, и что-то ещё… Аромат этой неизвестной и явно восточной приправы долетал до меня и щекотал ноздри.

Тем временем Ирина-сан взяла у меня миску с панцирями и головами, и вот тут началось настоящее волшебство. Раскалив на большом огне тяжёлую чугунную сковороду, она плеснула туда немного масла и высыпала кораллово-розовые остатки. Раздалось оглушительное шипение, кухню заволокло облаком такого аромата, что даже арбитры за своим столом одновременно подались вперёд, будто их притянули на невидимых нитках.

— Вот это аромат… — прошептал Тимур, раздувая ноздри: — Николай, ты чувствуешь? Так пахнет всё море сразу!

— Тише… — цыкнул на него Колян, но и сам вытянул шею, жадно вдыхая: — Истинный арбитр должен сохранять достоинство. Хотя пахнет, признаю, возмутительно хорошо!

Панцири на сковороде темнели, отдавая огню всё, что скопили в себе за жизнь в холодных глубинах. Ирина-сан работала лопаткой размеренно, будто дирижировала. В итоге всё доводилось ровно до той черты, за которой начинается едва заметная горечь. Филигранная работа!

— Дерек, мне нужен чеснок и лук-шалот. Тонко. — распорядилась она, и я, уже нашинковав, сбросил их на соседнюю сковороду, где они тут же принялись золотиться в тёплом оливковом масле, наполняя воздух сладковатой мягкостью, оттеняющей морскую резкость креветки.

Когда панцири отдали огню всё, что могли, Ирина-сан плеснула на сковороду щедрую порцию сухого белого вина, и оно почти мгновенно превратилось в облако пара, забирая со дна все припёкшиеся соки. Затем — ложка томатной пасты для глубины цвета, немного воды, и вся эта роскошь перекочевала в кастрюлю, где ей предстояло томиться, отдавая бульону всю свою душу.

Помешивая содержимое деревянной ложкой, я смотрел, как жидкость медленно окрашивается в цвет закатного неба. Подобные блюда были не только про вкус. Они включали в себя чудесную эстетику и визуальную красоту.

— А у соседей-то без огня обходятся. — подметил Колян, переводя взгляд с одного стола на другой: — Никита с Олесей вообще ничего не варят. Одна нарезка да заправка.

— Тар-тар — это про чистоту и лёгкость. — со знанием дела кивнул Тимур: — Ничего лишнего, только продукт и то, что его подчёркивает. Тоже, между прочим, высший пилотаж. Ошибёшься с пропорцией — и всё. Вкус развалится.

Никита будто услышал и картинно поднял над столом крохотную пиалу с заправкой, поболтал ею на свету, принюхался, добавил ровно одну каплю юдзу, и удовлетворённо прикрыл глаза. Затем он полил этой янтарной жидкостью гору кубиков ама-эби. Олеся принялась вымешивать тар-тар настолько нежными движениями, что не верилось, будто эти же руки минуту назад свирепо строгали креветок.

— Момент истины… — пробормотала роковая блондинка, пробуя тар-тар на кончике ложки. Лицо её на секунду замерло, а потом расплылось в непроизвольной, совершенно счастливой улыбке: — О-о-о. Это… это хорошо. Это очень хорошо!

— Не понимаю твоего удивления. — хмыкнул Никита: — Мы же лидеры сообщества исследователей современной японской кухни.

На нашем столе тоже наступал решающий этап. Бульон из панцирей протомился, и Ирина-сан процедила его через мелкое сито, безжалостно отжимая из гущи каждую каплю драгоценной эссенции. То, что осталось в кастрюле после отжима, она отправила обратно на огонь — увариваться, густеть, концентрироваться, пока соус не приобрёл ту тягучую бархатистость, от которой ложка покрывается ровным блестящим слоем.

— Попробуй! — велела она.

Один глоток — и я на мгновение забыл, где нахожусь. Вкус был не просто ярким, а оглушительным: сладость креветки, помноженная сама на себя раз десять. Глубина обжаренного панциря, мягкость чеснока и шалота, лёгкая кислинка вина — всё сплеталось в единое, плотное, почти материальное ощущение моря, застывшего на языке. Такой вкус не забывается. Он поселяется где-то в памяти и потом всплывает в самые неожиданные моменты жизни.

— Ну как? — спросила Ирина-сан.

— Это несправедливо по отношению к остальным блюдам мира… — честно ответил я.

Ирина-сан радостно улыбнулась.

Теперь оставалось главное. На гарнир мы решили сделать лингвини. С итальянского это переводится, как «язычки». Это такой вид пасты в виде длинных тонких лент.

И она уже дошла в подсоленной воде до той самой упругости, которую итальянцы называют альденте. Я перебросил пасту прямо в сковороду с соусом, добавил половник крахмалистой воды из-под варки, и мы с Ириной-сан принялись вымешивать, покачивая сковороду, пока каждая лента не пропиталась восхитительной ярко-оранжевой эссенцией моря.

— А теперь — феерия! — произнесла Ирина-сан почти торжественно.

Сняв сковороду с огня, она дала пасте пару секунд остыть, чтобы жар не убил нежность сырой креветки, а затем мы уложили сверху те самые перламутровые тела ама-эби, что дожидались своего часа на льду. Контраст горячего и холодного, приготовленного и сырого, концентрированного соуса и первозданной чистоты креветки — вот в чём была вся идея нашего блюда.

За соседним столом всё тоже подошло к финальной стадии. Олеся с почти хирургической точностью выкладывала тар-тар в круглую форму, утрамбовывая ложкой, а затем осторожно снимала кольцо. На тарелке остался идеальный цилиндр из розовых кубиков, увенчанный перепелиным желтком. Никита рассыпал вокруг тонкую стружку чего-то зелёного, а затем добавил несколько икринок тобико, брызнувших оранжевым, и отступил на шаг, любуясь своим произведением искусства.

— Готово! — объявил он. Я услышал в голосе Никиты неприкрытое торжество.

— И у нас готово. — отозвалась Ирина-сан, ставя нашу тарелку на поднос.

Обе команды одновременно двинулись к судейскому столу. Колян и Тимур выпрямились на своих местах, и лица их приобрели оттенок максимальной серьёзности. Похоже, что ребята окончательно вжились в роль арбитров.

— Что ж… — взволнованно вздохнул Колян: — Дегустацию начнём с тар-тара. Холодная закуска, как никак.