Проклятый Врач. Том II (СИ), стр. 40

Я жестом подозвал Лизу.

— Принеси пустой бланк нейрологического осмотра. И историю болезни матери.

Лиза метнулась к сейфу, достала пачку стандартных клинических формуляров.

— Что ты собираешься делать? — Морозов подошёл ближе, нависая надо мной.

— Фальсифицировать экспертизу, — я взял ручку. Пальцы слегка подрагивали от адреналина. — Официальная версия такова: у моей матери случился острый приступ сосудистой деменции на фоне стресса. Она спустилась в подвал, приняла свет аварийного освещения и пары хлорки за галлюцинации, увидела своего покойного мужа. Мы обследовали тело в морге. Там оказался не мой отец, а неизвестный бездомный, проникший в подвал через канализационные люки, который отравился техническим спиртом и хлорсульфоновой кислотой, разлив её на себя. Кислота уничтожила эпидермис. Сердечный приступ доконал его раньше.

— А аномальная рука? — Морозов сощурился. — Мои сканнеры засекли паттерн.

— Я ампутировал кисть и передал её в закрытый сектор для утилизации, — соврал я без запинки. Мой хирургический мозг выстраивал логическую цепочку с точностью швейцарских часов. Ложь должна быть скучной, рутинной, чтобы ни у кого не возникло желания проверять детали. — Морфологически ткани кисти были необратимо изменены кислотой, приняв вид некротического струпа, который сканер ошибочно интерпретировал как аномальный паттерн. Яркое свечение обусловлено химической реакцией пигментов с хлорсульфоновой кислотой.

Морозов изучал мое лицо. Лизу трясло, но она стояла за моей спиной, готовая подстраховать.

— ДНК-тест? — наконец выдавил он.

— Лиза, — я обернулся к ней, — результаты.

Лиза сглотнула. Но она была профессионалом. Она подала мне планшет с открытым окном базы данных клиники. Я быстро ввел команды. Стереть. Переписать. Заменить 100% совпадение на «идентификация невозможна ввиду деградации нуклеиновых кислот под воздействием агрессивных химических сред». Сохранил.

— Деградация ДНК, — я протянул планшет Морозову. — Кислота уничтожила костный мозг. Сличить не с чем. Идентификация невозможна. Мы оформляем его как Джона Доу. Труп направляется в общий морг при городской больнице.

Морозов взял планшет, пролистал файл. Напряжение в его плечах ослабло. Ему нужно было закрыть инцидент, чтобы не привлекать внимание тех, кто стоял над ним.

— Если всплывёт, что ты врёшь, Сашенька, — Морозов медленно убрал планшет за пазуху, — я лично просверлю тебе дырку в черепе.

— Не всплывёт, — отрезал я. — А теперь мне нужно поправить дренаж и отдохнуть. Если больше нет аномальных взрывов, я готовлюсь к операции на мэре.

Морозов криво усмехнулся, повернулся и вышел, тяжело ступая по коридору. Дверь захлопнулась. Я обмяк в кресле. Боль в груди стала тупой, ноющей.

— Саша… — Лиза положила руку мне на плечо. — Зачем ты это сделал? Клон. Твоя кровь. Морозов должен знать.

— Морозов и так знает, Лиз, — я посмотрел на свои руки. Правая — бледная, человеческая, с выступающими венами. Левая — чёрная, холодная, вибрирующая тёмной энергией. — Или догадывается. Он охраняет лабораторию. Он в курсе экспериментов. И если я скажу ему правду, он доложит тем, кто создал клона. А меня устранят как опасного свидетеля. Мне нужна эта операция на мэре. Мне нужен доступ к высшим эшелонам власти, чтобы понять, кто тянет за эти нити.

— Но кто мог вырастить клона из твоей крови? — её голос дрожал.

— Вопрос сложнее, — я смотрел в окно, на серое небо над городом. — Кем был мой отец? Кем был я? Система говорит, носителем был мой отец. Потом носителем стал я. Но что, если я всегда был носителем? Что, если отец не передал мне проклятие при рождении, а передал идентичность? Клон имеет сто процентов совпадения. Это не просто моя кровь. Это моя ткань. Мой мозг. Что, если отец не умер? Что, если он украл мою личность, пересадил своё сознание в молодое тело, а свою старую, изношенную оболочку сжёг кислотой? И эта оболочка, этот труп — на самом деле мой настоящий отец?

Слова повисли в воздухе. Лиза побледнела ещё сильнее. Её взгляд метнулся к моей чёрной руке. Я и сам ужасался этой гипотезе. Если отец в моём теле, то кто я? Кусок мяса, паразит, выращенный для пересадки сознания? Или отец стал мной, а я стал призраком в собственной плоти?

Но времени на экзистенциальный кризис не оставалось.

Я остался в кабинете на ночь. Лиза поправила дренаж, ввела мне порцию антибиотиков и ушла, бросив на прощание полный ужаса взгляд. Я сидел в темноте, слушая гул аппаратуры за стеной.

Система внутри черепа перебирала данные. Я вызвал на внутренний экран файлы НИИ «Вектор-7». Отец работал инженером. Он запечатал четвёртый сектор. Это значило, что он знал о Сердце Города. Он пытался остановить пробуждение. Но Система утверждала, что носитель погиб от острой аномальной интоксикации. Тканевого некроза. Если отец запечатал сектор, значит, он контактировал с аномалией напрямую. Матрица проникла в его ткани. В его руку.

А потом он вернулся домой. Молодой. Здоровый.

Я закрыл глаза. Мозг, усиленный проклятием, начал строить новые нейронные связи.

Если аномалия переписывает генетический код, стирая возрастные изменения, то отец мог сбросить двадцать лет за одну ночь. Его старое тело, поражённое некрозом, могло быть отторгнуто. Кукловоды из «Вектора-7» могли забрать его старую оболочку, залить ей лицо кислотой, чтобы скрыть пропажу, а молодого отца забрать в лабораторию. Для них он был идеальным носителем. А я? Я был резервным носителем. Копией. Сыном, выращенным с тем же генетическим багажом, на случай, если отец не справится с нагрузкой.

Моя рука. Моя чёрная, обсидиановая рука. Она начала расти после того, как я попал в аварию. Или меня намеренно заразили в той больнице? Кровь Козлова. Вспышка. Проклятие пробудилось.

«ГИПОТЕЗА ПОДТВЕРЖДЕНА, — Система вывела текст красными символами. — НОСИТЕЛЬ „ОТЕЦ“ ИМЕЕТ 100% ГЕНЕТИЧЕСКОЕ СОВПАДЕНИЕ С НОСИТЕЛЕМ „СЫН“. КЛОНИРОВАНИЕ ИЛИ ПЕРЕСАДКА СОЗНАНИЯ — НЕВОЗМОЖНО ОПРЕДЕЛИТЬ БЕЗ ДОСТУПА К АКТИВНОМУ ПАТТЕРНУ „ОТЕЦ“.»

— Чёрт бы тебя побрал, — прохрипел я, откидывая голову на подголовник кресла.

Я был либо сыном монстра, либо его клоном. И в том, и в другом случае моя человечность висела на волоске. А по ту сторону барьера меня ждала ещё одна встреча с аномалией.

Утро следующего дня началось с суеты. Клиника жила по расписанию, несмотря на вчерашний взрыв в морге. Морозов распорядился объявить аварию в канализации, строительную комиссию вызвали на завтра. Виноватых не было.

Меня перевели в палату, поставили капельницу. Дренаж в груди свистел при каждом движении, но опухоль в левом желудочке мозга не давала мне лежать спокойно. Она давила на подкорковые структуры, вызывая приступы микро-галлюцинаций. Иногда мне казалось, что стены палаты дышат, расширяясь и сужаясь в ритме Сердца Города. Аномалия подстраивала мой мозг под свою частоту.

В десять утра в палату вошёл Морозов. Он был в парадном костюме, свежий, выбритый. От него пахло дорогим одеколоном и уверенностью человека, контролирующего ситуацию.

— Подъём, элита, — он кивнул Лизе, чтобы та отключила капельницу. — Мэр готов. Анестезиолог ждёт. Ты опоздание не любишь.

— Я еду, — я снял с себя одеяло. Левая рука тяжело легла на кровать. Обсидиановая кожа блестела в утреннем свете.

Морозов посмотрел на руку, потом на меня.

— Спрячь эту дрянь под стерильное. Мэр не должен видеть монстров. Он пришёл на рутинную процедуру.

— А если он сам монстр? — спросил я, глядя, как Морозов бросает на кровать зелёный хирургический комплект.

— Тогда ты его зашьёшь так, чтобы он не разорвался, — ответил Морозов без тени улыбки. — И пулей в лоб, если что. Но ты знаешь, что живой мэр полезнее мёртвого.

Меня переодели, посадили в кресло, вывезли в оперблок. Холодные стены, бликующие лампы, запах хлорамина. В этот раз я был по ту сторону стола. Я был хирургом. И это придавало сил.

Мэра привезли в восемь тридцать. Владимир Иванович, глава городской администрации, лежал на каталке, укрытый белой простынёй. Толстый, обрюзгший мужчина шестидесяти лет. На его лбу блестели капли пота.