Проклятый Врач. Том II (СИ), стр. 38

— Лежи! Ты чего орёшь? У тебя пневмоторакс может…

— Морг, Лиз. Мне нужно в морг. Сейчас.

Она уставилась на меня, как на сумасшедшего. Её серые глаза стали огромными, а пальцы сжали край кровати.

— Ты лежишь с дренажом в груди, у тебя карцинома, которая растёт по часам, и ты собрался в морг? На сафари на коляске? Саша, это бред. Тебе нужен наркоз, покой и…

— Лиз, — я перебил её, и мой голос был настолько ледяным и твёрдым, что она осеклась на полуслове. — Мой отец. Он жив. Вернее, он активен. И он в морге номер три. Если я не спущусь туда прямо сейчас, мы все здесь умрём. Поняла? Не обсуждается. Дай мне коляску.

Она знала этот тон. Тон, которым я командовал в операционной, когда на столе умирал пациент, и любое промедление стоило жизни. Она не стала спорить. Лиза молча подкатила инвалидное кресло к кровати.

Пересаживаться было адски больно. Дренажная трубка в плевральной полости противно скрипнула, когда я перенёс вес. Ноги, неестественно тяжёлые, безвольно повисли на подножках. Левая рука — моя персональная кувалда — упала на подлокотник с глухим стуком. Я был похож на Франкенштейна, собранного на скорую руку из разных запчастей: каменная рука, чёрные вены, седая голова на плечах дряхлого старика.

Лиза накинула мне на плечи халат, спрятав обсидиановую плоть под белой тканью. Мы выехали в коридор. Клиника спала тревожным сном осаждённой крепости. Вооружённая охрана Морозова патрулировала этажи. Но мы знали служебные пути. Лиза толкала мою коляску к грузовым лифтам, избегая главных коридоров.

В голове пульсировал новый модуль «Слух Аномалий». Город дышал под нами, его артерии гудели от напряжения. А где-то в этом гуле, всё чётче и чётче, проступал другой ритм. Тук. Тук. Это был ритм моего отца. Сначала я слышал его только в воспоминаниях, но теперь он звучал реальнее, чем писк кардиомониторов.

Мы спустились на подземный уровень. Лифт открылся с лязгом. Подвал встретил нас влажным холодом и запахом хлорки. Здесь было темно, лишь аварийные лампы тускло горели над тяжёлыми металлическими дверями. Морг №3 находился в самом конце тупикового коридора.

— Лиз, свет, — скомандовал я.

Она щёлкнула фонарём. Луч прорезал темноту, выхватывая из неё покрытые рыжим налётом ржавчины стены. Мы двинулись вперёд. Колёса кресла гулко стучали по потрескавшемуся бетону.

Морг №3 был законсервирован лет пять назад после аварии в канализации, затопившей помещения биологических отходов. Дверь была заперта на массивный амбарный замок, опечатанная желтеющей бумагой с печатью. Но когда мы подъехали ближе, я увидел, что печати сорваны. Замок лежал на полу, разрубленный пополам чистым, хирургически точным ударом.

— Он здесь, — прошептал я, скорее себе, чем Лизе.

Моя левая рука, спрятанная под халатом, завибрировала, отзываясь на близость аномального поля. Фиолетовые вены под обсидиановой кожей начали пульсировать быстрее, в такт ритму, звучащему в моей голове. Я протянул правую руку, толкнул тяжёлую металлическую дверь.

Она со скрипом поддалась. В лицо ударил поток ледяного, промозглого воздуха. Пахло формалином, застарелой кровью и ещё чем-то. Чем-то неорганическим. Запахом кислоты. Озоном. И сладковатой вонью гниения, которая пробивалась сквозь химическую завесу.

Мы въехали внутрь. Морг представлял собой длинное помещение с кафельными стенами. Вдоль них стояли металлические каталки, покрытые жёлтыми простынями. В центре зала, под тусклой аварийной лампой, находился секционный стол. Изготовленный из нержавеющей стали, с желобами для стока крови, он был холодным алтарём патологоанатома. И на этом столе лежал кто-то.

— Саша… — Лиза инстинктивно схватилась за моё плечо. Её пальцы впились в ткань халата.

— Тихо, — я выехал вперёд, направляя кресло прямо к столу.

Тело на столе было накрыто белой, залитой чем-то бурым простынёй. Контуры были неправильными, скрюченными. Я подъехал вплотную и остановился.

— Система, сканируй, — мысленно приказал я.

«СКАНИРОВАНИЕ… ОБНАРУЖЕНА ВЫСОКАЯ КОНЦЕНТРАЦИЯ АНОМАЛЬНОЙ ЭНЕРГИИ. ПАТТЕРН „ОТЕЦ“ ПОДТВЕРЖДЁН.»

Я протянул правую руку — она дрожала, пальцы сводило от слабости — и взялся за край простыни. Ткань была холодной, влажной, липкой на ощупь.

Я рванул простыню вниз.

Лиза за моей спиной издала сдавленный звук, прижав ладонь ко рту.

На столе лежал труп. Но это было не то, что я ожидал. Я думал увидеть отца, каким он был в моей разблокированной памяти: молодого, с чёрной рукой, с лицом, искажённым агонией. Но это был не мой отец. Вернее, это мог быть кто угодно. У трупа не было лица.

Кислота. Концентрированная кислота — то ли серная, то ли смесь хлорсульфоновой — полностью уничтожила эпидермис, дерму и подлежащие ткани. Лицо было залито едкой, бурой массой, которая застыла, как расплавленный воск. Глаза представляли собой пустые, выжженные глазницы. Нос и губы отсутствовали, превратившись в бесформенную, дымящуюся кашу. Кожа на шее и груди была обуглена, на ней проступали пузыри и некротизированные ткани. Одежда была сожжена почти полностью, оставив лишь растрёпанные, почерневшие лоскуты какой-то спецовки.

Это был один из тех трупов, которые невозможно идентифицировать визуально. Полное разрушение мягких тканей лица. И всё же Система упрямо твердила: «ПАТТЕРН „ОТЕЦ“».

Но почему кислота? Кто-то пытался скрыть личность покойного. Сжечь лицо, стереть отпечатки, удалить зубы — классика криминальной судебной медицины. Но здесь, в закрытом морге клиники, под охраной Морозова?

Я наклонился ближе, изучая тело. Левая рука трупа была спрятана под телом. Я потянулся каменной рукой, тяжёлой, как кувалда, и перевернул безжизненное плечо.

И тогда я увидел.

Левая рука покойного была чёрной. Не обугленной кислотой. Чёрной от аномальной ткани. Обсидиановой, гладкой, с пульсирующими тёмными венами. Она была точно такой же, как моя. Точно такой же, как у отца в моём забытом воспоминании.

— Боже мой… — вырвалось у Лизы. Она стояла рядом, бледная, как стена, фонарь в её руке нервно дрожал. — Саша, это… это твой отец?

— Не знаю, — прохрипел я, разглядывая обгоревшую ткань. — Лицо уничтожено. Но аномалия на руке идентична. Система говорит, что это он.

— Но почему кислота? Зачем уничтожать лицо?

Я не ответил. Мой мозг работал на пределе, пытаясь сложить пазл, в котором половина деталей была сожжена. Мать увидела отца дома. Он был молодым. А здесь лежит труп с уничтоженным лицом. Описание матери не совпадало с тем, что я видел перед собой.

И вдруг меня пронзило жуткое озарение. Мозг заблокировал не только воспоминание о чёрной руке в студенчестве. Мозг заблокировал всю правду о наследственности.

Я вспомнил слова матери: «Он был молодым и здоровым».

Если аномалия способна омолаживать ткани, как это было с Козловым и Дмитрием Борисовичем, если проклятая матрица переписывает биологический возраст носителя… значит, отец не просто вернулся. Он вернулся в том возрасте, в котором его прокляли. А труп на столе — это лишь оболочка. Тело, которое носитель сбросил, как змея сбрасывает кожу.

Или это был другой носитель. Тот, кто украл генетический код моего отца.

— Лиза, — я повернулся к ней, и мой голос прозвучал хрипло и отстранённо, как голос диктора, зачитывающего отчёт о катастрофе. — Мне нужен скальпель. И контейнер для биопсии.

— Саша, ты не можешь…

— Могу. И буду. Достань скальпель.

Она молча открыла стерильный пакет. Руки у неё тряслись, но она подала мне рукоятку так, как подавала в операционной. Я взял скальпель правой рукой. Лезвие блеснуло в тусклом свете.

Я присмотрелся к обгоревшей коже на груди трупа. Кислота разъела верхние слои, но глубже ткань выглядела странной. Не было обычного трупного окоченения. Мышцы были мягкими, податливыми, словно тело умерло совсем недавно. И в то же время от него исходило слабое, едва уловимое аномальное свечение.

Я сделал надрез на неповреждённом участке кожи живота, чуть ниже рёбер. Лезвие вошло легко, без обычного сопротивления мёртвой плоти. Крови не было. Сосуды были пусты.