Проклятый Врач. Том II (СИ), стр. 3
Он развернулся и пошел к выходу. У двери остановился, не оборачиваясь.
— Кстати, твои парни из МВД уже шевелятся. Им не нравится, что в городе появляется все больше мутантов. Вчера, пока ты валялся в отключке, мы зачистили еще двух. Бездомные, как та девка. Только эти уже успели сожрать пару прохожих. Система рушится, доктор. И ты единственный, кто понимает, как она работает. Подумай над этим. Пока есть чем думать.
Дверь за ним закрылась.
Я остался один. Тишина палаты давила на уши. Монитор пикал, отсчитывая удары моего сердца. Капельница мерно капала, вливая в меня жизнь, которую я, похоже, уже не мог использовать по назначению.
Я лежал, смотрел на искореженный свинцовый контейнер и чувствовал, как внутри меня закипает отчаяние. Инвалид. Калека. Главный хирург, который не может встать с кровати. Существо, чья кровь светится в темноте от близости проклятого осколка. Что мне теперь делать? Писать книги? Читать лекции интернам, сидя в кресле? Смотреть, как Лиза вытирает слезы, а Лёха спивается от бессилия?
— Нет, — прошептал я вслух. Голос прозвучал жалко, как писк комара, но в нём вдруг прорезалась сталь, которую я сам не ожидал услышать. — Я не согласен. Я отказываюсь.
Я сжал правую руку в кулак — так сильно, что ногти впились в ладонь, и острая боль на секунду вернула меня в тело, напомнила, что я ещё здесь, что я существую. Монитор рядом возмущённо запищал, реагируя на скачок пульса. Я не смотрел на него. Я смотрел на свинцовый контейнер, на этот уродливый, оплывший куб, который пульсировал едва заметным белесым светом, будто внутри билось чужое, неестественное сердце.
Система висела мёртвой. С тех пор как я коснулся осколка, она не выдала ни единой строчки. Ни подсказок, ни таймеров, ни саркастичных комментариев. Просто пустой, чёрный экран в углу моего зрения. Как выключенный телевизор. Я пытался вызвать её сотни раз — в скорой, в палате, пока меня везли на МРТ. Но в ответ была только тишина и нарастающая боль в висках, словно я пытался включить прибор, у которого перегорели все предохранители.
И вот теперь, когда отчаяние стало почти осязаемым, когда я буквально чувствовал, как оно оседает на коже липкой испариной, я снова сосредоточился. Не на диагнозе, не на приговоре Виктора Петровича, а на той самой тьме, что жила во мне, в моей левой руке, в позвоночнике. Я вспомнил, как аномальная ткань сопротивлялась скальпелю, как она цеплялась за лезвие, словно не хотела расставаться со мной. Я не убил её. Я просто перекрыл ей кислород.
Я закрыл глаза. Сосредоточился на пустоте. На той точке в затылке, где раньше мерцал интерфейс. Боль накатила сразу — тупая, давящая, как обруч, стягивающий череп. Но сквозь неё пробился другой звук. Тихий, едва уловимый писк. Как звук старого модема, подключающегося к сети. Прямо в моём черепе.
Экран перед глазами моргнул. Не зелёный, не красный. Белый. Слепящий, как тот самый осколок. Буквы проступили медленно, дёргаясь, словно их набирал кто-то дрожащими руками:
ДИАГНОЗ НЕВЕРЕН
Я замер. Перестал дышать. Сердце пропустило удар, и монитор возмущённо запищал.
Что значит «неверен»? МРТ показало полный разрыв. Поперечное повреждение. Анатомический факт. Нейроны не регенерируют. Спинной мозг не срастается. Это базовая медицинская аксиома. Но система не оперировала понятиями медицины. Она оперировала законами аномалии.
Новые строки проступили следом, стирая старые убеждения, как ластик стирает карандашный набросок:
СПИННОЙ МОЗГ НЕ РАЗОРВАН
ОН ЗАБЛОКИРОВАН ПРОКЛЯТОЙ ТКАНЬЮ
ФИБРИЛЛЯЦИЯ АНОМАЛЬНОЙ ЭНЕРГИИ
ЖДИТЕ ДИРЕКТИВЫ
Проклятая ткань. Блокада. Я сам перерезал нервы, чтобы остановить распространение Массы. Но я резал человеческую ткань, пронизанную аномалией. Я не удалил аномалию, я просто отрезал от неё питание. Она осталась там, внутри, в моём позвоночнике, в моих ногах. Живая, спящая, ждущая.
Система не умерла. Она перезагружалась. Она анализировала мой выбор. Я отказался поглощать осколок, я выбрал остаться человеком, и система адаптировалась. Она больше не была бездушной машинкой, выдавшей квесты. Она стала чем-то большим. Чем-то, что жило во мне и было мной, как и сказал белый текст в скорой.
Моя левая рука лежала на простыне, тяжёлая, как бревно. Повязка скрывала чёрную, костяную плоть. Я смотрел на неё, не отрываясь, чувствуя, как внутри меня нарастает странная, горячая волна. Не страх. Нет. Это была надежда. Дикая, иррациональная, хирургическая надежда. Если ткань не мертва, если она просто заблокирована, значит, это излечимо. Значит, есть операция, которую я могу провести. На самом себе.
Система пискнула в последний раз:
ДОСТУП К РЕЗЕРВУ АНОМАЛЬНОЙ ЭНЕРГИИ: 5%
ИНИЦИАЦИЯ ПЕРВИЧНОЙ СИНХРОНИЗАЦИИ…
В этот момент я почувствовал не движение — я почувствовал пробуждение. Тончайшую вибрацию в кончиках пальцев, которую раньше принимал за фантомную боль. А потом безымянный палец на левой руке — на той самой мёртвой, проклятой руке, которая не должна была слушаться человеческих команд — внезапно согнулся. Медленно, с хрустом, словно кто-то дёргал за невидимые ниточки. Или словно ткань, спавшая годами, наконец-то вспомнила, как быть живой.
Он согнулся. И я понял, что игра только начинается.
Но вместе с этим движением пришла и другая волна — не надежда, а ледяная, отрезвляющая реальность. Пять процентов. Это ничто. Этого хватит на один жест, на одну искру, но не на операцию, не на то, чтобы переписать законы биологии. Мне нужно больше. Мне нужен доступ к резерву. А единственный источник этой энергии лежал сейчас на тумбочке, плавя свинец и глядя на меня своим тусклым, мертвенным светом.
Я перевёл взгляд на контейнер. Он пульсировал в такт моему пульсу. Или это мой пульс подстраивался под него? В висках снова застучало, но теперь это был не просто шум — это был ритм, который я начинал различать. И в этом ритме я услышал то, чего не слышал раньше: шёпот. Тихий, вкрадчивый, похожий на шёлест сухих листьев. Он не был в комнате. Он был внутри моей головы.
«Ты знаешь, что нужно сделать», — прошептал голос, и я не мог сказать, был ли это голос системы, осколка или моего собственного безумия.
— Нет, — снова сказал я, но на этот раз в моём голосе не было отказа. В нём была решимость. — Не так. Не ценой себя.
Я попытался сесть. Правая рука дрожала, но держала. Простыня сползла, обнажив бледную, исхудавшую грудь, покрытую сетью проводов и датчиков. Монитор снова взвыл, предупреждая о критическом изменении положения тела. Я стиснул зубы, чувствуя, как по спине пробегает холодок — не от холода, а от того, что я впервые за долгое время попытался взять контроль над собственным телом.
Получилось лишь приподняться на локте. Этого было мало. Этого было ничтожно мало. Но это было начало.
Глава 2
Вуду в неврологии
Ночь в реанимации — это отдельный вид искусства. Днём здесь кипит жизнь: визжат аппараты, бегают сёстры, а врачи рвут на себе волосы из‑за нехватки коек. Но ночью клиника превращается в тихого, пульсирующего монстра. Гудение холодильников, мерный писк мониторов, приглушённые стоны тех, кому не повезло остаться в сознании. И этот запах — гнилые груши, йод и отчаяние.
Я лежал, уставившись в потолок, и пытался убедить себя, что приподняться на локте — уже прорыв. Пять процентов аномальной энергии. Палец на мёртвой руке согнулся. Удивительно, как мало нужно человеку, чтобы снова возомнить себя богом хирургии. Хотя какой я, к чёрту, бог? Калека с бледной немочью ниже пояса и личным ядерным реактором на тумбочке.
Свинцовый контейнер продолжал пульсировать. Тусклый, нездешний свет просачивался сквозь деформированную крышку, рисуя на стене уродливые тени. Этот свет действовал на нервы. Он напоминал о том, что я отказался от силы, выбрал человечность — и теперь расплачиваюсь полной потерей мобильности.