Системный Кузнец XIII (СИ), стр. 51

— Калёные, — сказал я. — Пусть будут Калёные.

Иль-Примо чуть склонил голову — кажется, слово ему по нраву пришлось.

— Калёные, — повторил он. — Быть по сему.

Он снова обвёл взглядом полукруг, и в этот раз задержался на каждом — на Сильвии, на Горе, на Октавио, на тех двоих, что молчали в углу.

— Вот моё слово, и вот моя воля, — сказал старик. — Ежели у кого из Совета есть, что против сказать, — говорите теперь. Здесь. В лицо мне и в лицо этому человеку. После будет поздно, и молчание ваше я сочту за согласие.

Тишина держалась.

Стоял на краю большой плиты и смотрел на них. Старик сказал мне про гниль в Совете, про то, что кто-то тут ведёт свою игру и готов сдать остров, и вот теперь, в эту минуту, когда над кругом висела прямая угроза и каждому дали право открыть рот, самое время было разглядеть, у кого дрогнет лицо.

Я вглядывался.

Гор сидел набычившись, подобрав тяжёлую челюсть, и по всему было видно, что назначение ему поперёк горла. Он этого не прятал. Такой злится в открытую, и злость его понятна — приходит чужак, встаёт над его цехом, и приходится терпеть. Октавио щурился, собрав борозды у глаз, и держал руки сложенными на коленях. Двое в дальнем краю переглядывались недовольно, но недовольство это было мелкое и обиженное, из тех, что стихает за неделю.

А потом я поглядел на Сильвию.

Она сидела прямее всех. Лицо неподвижное, гладкое, руки лежали на подлокотниках спокойно, пальцы больше не постукивали. Со стороны — сама выдержка. Только глаза выдавали её. В глазах у неё шла работа и я поймал это на короткий миг — взгляд человека, которого застали врасплох и который под ровной маской лихорадочно прикидывает, как теперь быть, куда шагнуть, что делать с тем, что рухнуло на него без спросу.

Это длилось недолго. Она почуяла, что я смотрю, и глаза её погасли, сделались пустыми и холодными, она перевела их на Иль-Примо.

Может, я себе всё это надумал. Устал, наслушался стариковых слов про измену, и теперь мне в каждом лице мерещится тайна. Такое бывает. Я это понимал и всё же зарубку в памяти сделал. Сильвия. Её глаза в ту секунду, когда она думала, что на неё не глядят.

Первым нарушил тишину Октавио.

Он поднялся с кресла, высокий, сухой, разгладил ладонью полу одежды и склонил голову перед Грандмастером.

— Прошу простить меня, Иль-Примо, — сказал он размеренно. — И меня, и прочих. Негоже нам было бормотать по углам, покуда ты говорил. Погорячились, засуетились. Времена такие, что у всякого нервы на пределе. — Он выпрямился. — Устав острова я чту, как чтил всю жизнь. Волю Грандмастера принимаю. Раз ты призвал Око — стало быть, острову оно нужно.

Слова были правильные, гладкие, а под ними шевелилось что-то ещё. Октавио говорил то, что положено говорить, и ни на грош больше, а покорность его была из тех, что надевают на людях и снимают за дверью.

Иль-Примо принял это кивком.

Гор заворочался, крякнул, поднялся тяжело, упершись кулаками в подлокотники.

— Что уж там, — пробурчал он. — Раз надо — значит, надо. Принимаю. И новое это твоё Око, и власть, что ты ему даёшь. — Он мазнул по мне взглядом из-под насупленных бровей. — Пущай глядит. Мне скрывать в моих цехах нечего, у меня всё как на ладони, любой брусок пересчитан. Пусть приходит, коли охота.

Он сел обратно. Согласие его было той же выделки — сказанное, чтоб отвязаться, а не оттого, что пришлось по душе.

Сильвия молчала.

Иль-Примо поглядел на неё, задержал взгляд, потом отвёл и повернул голову к человеку в тёмном платье, что стоял у стены — помощнику, дожидавшемуся распоряжений.

— Ступай, — сказал ему старик. — Подними гарнизон. Собери мне тех гвардейцев, что сейчас в Цитадели и свободны от постов, и держи наготове — Око будет из них набирать своих Калёных. Нынче же. — Он поднял палец. — И вот что передай страже у оружейной — покуда Око не собрало свой отряд, оба болта, что унесли на снаряжение, из Цитадели не выпускать ни под чьим приказом. Захотят вынести — пусть ждут дозволения Ока или моего. И ещё. Ежели Око спросит ввести его в дела — по ядру, по обороне, по любому вопросу — оказать полное содействие. Двери перед ним не запирать. Ступай.

Помощник склонил голову и вышел быстрым шагом.

Старик снова обернулся к Сильвии.

— Леди Сильвия, — сказал он. — Ты молчишь, а я тебя знаю не первый десяток лет и вижу, что молчание твоё — не согласие. У тебя есть, что сказать — скажи. Я для того и звал говорить в лицо.

Сильвия чуть повела головой.

Помолчала ещё, собираясь, потом заговорила негромко. Голос у неё оказался таким же гладким и холодным, как лицо.

— Раз ты просишь, Грандмастер, я скажу. — Она сложила руки на коленях. — Око — должность высокая, тут спору нет. И древняя. Ты нам её напомнил, спасибо. Только напомнил ты не всё. — Она подняла на него светлый неподвижный взгляд. — Ты верно сказал, что из Ока выходили Грандмастеры. Из этого прямо следует одно, о чём ты умолчал. Назначая Око, ты, по сути, указываешь на своего преемника при живом Совете. При тех, кто сидит в этих креслах не один десяток лет.

Она обвела рукой полукруг.

— Каждый из нас прошёл долгую дорогу, Иль-Примо. Мы поднимались от подмастерьев, теряли зрение у горнов, жгли руки, ставили Гильдии имя по всему свету. И каждый в глубине души держал надежду однажды сесть в твоё кресло по праву, заслугами, а не по чужому указанию. Ты же берёшь человека со стороны, которого мы видим третий день, и ставишь его выше нас всех разом. Тем, кому мы через год-другой, может статься, будем кланяться как Грандмастеру.

В зале стало совсем тихо. Гор смотрел на Сильвию исподлобья, и я не понял, злит его её речь или, наоборот, ложится в масть.

— И это ещё полбеды, — продолжила Сильвия. — Я напомню Совету и другое, раз уж мы вспоминаем хроники. Ты помянул Ансельмо Каменнорукого и Вельду Тихую — тех, кто спасал остров. Хорошо. А я помяну тех, кого ты назвать забыл. Око при Грандмастере Хагене, что, пользуясь своим положением и отрядом при себе, свёл старика в могилу и три года держал остров под своей единоличной рукой, покуда Совет не собрался с силами его скинуть. Око при Грандмастере Луке, что чужими руками сажал и убирал мастеров, пока не прибрал под себя всё. Таких случаев в хрониках не меньше, чем светлых. Око, оно ведь глядит в две стороны сразу. И на Совет, и на само кресло Грандмастера.

Она перевела дух и повернулась к креслам.

— Я не о том, что этот человек дурен. Я его не знаю. Может, он честнейший из живущих. — Взгляд её скользнул по мне, пустой и оценивающий. — Я о том, что должность эта опасна сама по себе, кто бы её ни носил. И потому прошу Совет об одном — помнить устав. Устав ставит нас, шестерых, вровень с Оком, а не под ним. При всём моём уважении к тебе, Грандмастер, и к твоему праву. Быть бдительными. И не забывать, что глаз, поставленный смотреть за нами, кто-то должен сторожить в свой черёд.

Она умолкла и сложила руки.

Сказано так умно, что я не сразу нашёл, к чему прицепиться. Она ни разу не пошла против Иль-Примо в лоб, ни словом не обмолвилась против меня прямо, а вышло, что она разом и напомнила Совету про их обойдённые надежды, посеяла в них опаску ко мне, и подвела под всё это устав, к которому не подкопаешься. Одной речью она настроила против меня пятерых и осталась чиста.

Иль-Примо слушал, опустив голову. Потом поднял её и кивнул.

— Благодарю, леди Сильвия, — сказал он. — За честность.

И вот тут я снова его почувствовал.

То же самое, что уже ловил в кабинете, когда он заговорил про Гуннара — несовпадение слов и того, что под ними. Старик говорил «за честность», а глаза его говорили обратное. Он глядел на Сильвию, и в глазах у него видно было тяжёлое знание, что честности в её речи не было ни на волос, что всё это ловко сплетённая ложь, что он это видит насквозь и всё равно связан по рукам, потому что придраться не к чему, а вслух назвать её лгуньей без доказательств — значит сделать ровно то, о чём она предупреждала — показать себя выжившим из ума тираном.