Системный Кузнец XIII (СИ), стр. 38

Выбора-то не было. Я это твёрдо знал каждой жилой. Зверь поднялся бы, и не мы, так его взяла бы Альдория, и всё равно вспороли бы, только ради умирающего короля. Кто-то должен был это сделать. Мы сделали первыми.

Я поднял глаза на Эйру.

Она глядела на меня через дрожащий жар, и в серых её глазах, подсвеченных снизу оранжевым, стояло ровно то же, что и во мне — понимание и печаль. Она тоже слышала, что в этом вое.

Мы молчали оба, а зверь кричал.

Потом вой пошёл на убыль — опустился, потерял высоту, дотянул до долгого и хриплого звука, будто выдох из огромной груди, который всё не кончался и не кончался, и оборвался.

Стало тихо. Осталась война у пролива, безразличная ко всему. Кто-то там ещё дрался и выполнял приказы.

Я положил штихель на верстак. Постоял, опустив руки.

— Рыбка, — сказал Ульф.

Я обернулся. Великан поднялся с корточек, Пых скатился с плеча ему на руку.

— Большая рыбка, — повторил Ульф совсем тихо, глядя в темноту за навесом. — Умерла.

По щекам у него текли слезы. Он поднял ладонь, стёр, размазал сажу, а слёзы шли снова, катились крупные, и с носа тоже текло. Он утирался рукой, и всё утереть не мог.

Я молчал. Слова не находились.

— Сработало, — сказала Эйра.

— Да, — ответил я.

Голос вышел чужой. Я попробовал улыбнуться, потому что радоваться-то надо было, и что-то с лицом сделал, а внутри осталась пустота.

— Сработало, — повторил я и отошёл от верстака. Сел на табурет у стены, упёрся локтями в колени. — Слышал я. Всё как надо сработало.

Эйра обошла горн. Подошла тихо, шагов её я почти не услышал, и положила руку мне на плечо осторожно, будто на что-то горячее.

— Здорово, — выговорил я. — Правда здорово. Получилось.

Радости в словах не было ни на грош. Я сам это слышал.

Эйра руку не убрала.

— Знаю, что ты чувствуешь, Кай, — сказала она негромко. — Вижу.

Я поднял на неё голову.

И вот тут до меня дошло по-настоящему, что я, собственно, делаю — кую железо, которым убивают. И убивают им не всегда тех, кто это заслужил — например, тварь, что пришла жрать людей. Иногда убивают вот такое — то, что кричит с болью и разумом.

— В этом крике, — сказал я, подбирая, — было столько… — Я запнулся. — Не знаю, как назвать. Души, что ли.

— Я слышала, — сказала Эйра. Присела на корточки рядом с табуретом, чтоб глаза вровень. — Оно умное было очень. — Она помолчала. — Может, и мудрее нас. Всех нас вместе взятых.

Я опустил голову, глядел себе под ноги, на утоптанную золу двора.

— Оно не заслужило этого.

Эйра не ответила.

А у меня в памяти повернулось что-то давнее, из другой жизни, которую я почти уже и не вспоминал. Люди, что когда-то тоже гнули спины над оружием. Хотели сделать самое сильное, какого свет не видел. Совершенное. И сделали. А от него после сгинули тысячи, что ни в чём не были виноваты — старики, бабы, дети, которые и не знали, за что их. Люди, которые создавали ту силу, тоже, поди, гордились работой, пока не увидели, что вышло.

Я втянул воздух глубоко, чтоб отпустило.

— Такая у нас работа, — сказала Эйра.

— Такая у нас работа, — повторил я за ней. — Куём оружие. За это нам слава и деньги. — Я потёр лицо ладонью. — Одним железом бьют тварей, которых и жалеть-то не о чем. А другим… другим достаётся вот это. То, что ни в чём не виновато. Просто зверь. Огромный, высокого ранга. Хотя я и сам толком не знаю, что оно значит — высокий ранг. Духовный Лорд.

Я замолчал, и всплыло вдруг совсем далёкое.

— Отец мой охотником был, — сказал я тише. — Дома, в Вересковом Оплоте. Большим охотником, вожаком. Арвальдом звали. Умер, когда я мальцом был совсем, едва его помню. — Я сглотнул. — А вот это помню. Рассказывал он про таких. Про Лордов. Говорил, зверь, который живёт долго, сотни зим, в месте, где сила густая, где Ци копится и копится — он не просто силу набирает. У него внутри жилы, по которым сила ходит, делаются всё тоньше, всё запутаннее, и чем их больше, чем они сложнее сплетены, тем больше у зверя ума. Тем больше в нём чего-то… человеческого. А может, и выше человеческого. Отец говорил, старый Лорд горы или реки помнит больше, чем целая деревня стариков, и понимает такое, чего нам и не понять.

Я поднял глаза.

— Так он мне говорил. Мальчишке. Я тогда думал — сказки.

Эйра слушала, не перебивая, постукивала большим пальцем по указательному.

— А с другой стороны, — я мотнул головой, — в каверне, у спящего этого, у Сольфара, было видение. Паутина какая-то. Жгуты через весь мир, а в узлах — эти Лорды. И над ними что-то сидело большое. Всеми ими вертело. — Я нахмурился, вспоминая тот холод. — И вот чего я не пойму до сих пор: добра оно нам хотело или наоборот? Своё что-то. Не могу сказать, что желало нам добра. Скорее уж наоборот, если по правде. Так что, может, и хорошо, что мы этот узел из паутины вырвали.

Я развёл руками.

— Не пойму, а паршиво всё равно. Только сейчас вот прочувствовал, что натворил. Пока не услышал — не думал.

— Ты жалеешь? — спросила Эйра.

Поглядел на неё и молчал.

— Нет, — сказал наконец. — Наверное, нет. Это моя работа. То, что я умею делать хорошо. И людей это спасёт, много людей. — Я перевёл дух. — Просто не думал об этом, пока крик не услышал.

Встал с табурета.

Ульф так и стоял у стены, тёр глаза кулаком. Слёзы уже не текли, но лицо было мокрое, и он всё водил по нему рукой, размазывая грязь, и глядел в пол.

Я подошёл к нему. Положил руку на плечо — высоко пришлось тянуться, как всегда.

— Эй, старина.

Он не поднял головы.

Я не убирал руку, стоял и ждал, пока он глянет на меня. Он глянул наконец исподлобья красными глазами.

— Мне тоже больно было это слышать, Ульф, — сказал я. — По-честному. Больно.

Он смотрел.

— Но это нужно было сделать. — Я сжал его плечо. — Если эту рыбку не убить, если бы она поднялась… и ее убили другие, тогда умерли бы люди. Тысячи. И дети умерли бы. Такие, как Брик. Помнишь Брика?

Ульф моргнул и кивнул медленно.

— Больно, — сказал я. — А деваться некуда. Такая жертва. Так наш мир устроен, дружище. Мы хорошее дело сделали. Просто у хорошего дела бывает оборотная сторона, тяжёлая. Вот она.

Ульф молчал, глядел на меня внимательно, шмыгал носом. Пых у него на руке пискнул тихонько, потёрся о великана боком, и Ульф прижал зверька к себе ладонью.

Долго молчал. Я уж думал, не дошло до него может?

Потом он заговорил тихо и с расстановкой, подбирая каждое слово, как всегда подбирал, когда думал о сложном.

— Рыбка, — сказал он. — Большая рыбка. Она отдала свой плавник, и хвост, и глаза. — Он запнулся, зашевелил губами. — Чтобы… чтобы…

Слова кончились. Он свёл брови, силясь.

— Чтобы дети жили, — договорил я за него негромко. — И были счастливы.

— Да, — Ульф закивал, ухватившись за это. — Чтобы дети жили и были счастливы. — Он снова замолчал, глядя на меня, а потом сказал вдруг совсем тихо: — Как когда Ульф режет рыбку из деревяшки. И отдаёт детям. Пьетро. Бьянке. И больше никогда её не видит. Отдал — и нету. — Он повёл плечом. — Так и тут. Почти так. Только… сложнее немножко.

У меня что-то дрогнуло в горле.

— Так, Ульф, — сказал я. — Ты хорошо сказал.

Он смотрел на меня ещё, будто проверял себя, потом кивнул.

— Понимаю, — сказал он. — Кажется, понимаю, Кай.

Помолчали ещё. Огонь потрескивал в горне, за стенами двора всё катился глухой шум боя, а над ним, ни с того ни с сего, снова забил сигнальный колокол Цитадели, который за этот день бил уже столько раз, что я перестал считать. Я стоял, слушал этот звон, и вдруг во мне поднялось желание подойти к тому, кто рядом.

Я повернулся.

Эйра глядела на меня. Стояла у горна, руки опустив, и смотрела так, что от этого взгляда, принимавшего меня целиком, вместе со всей моей пустотой, сделалось теплее в груди, где ещё минуту назад ныло.

Я подошёл к ней. Взял за за жилистую руку, в мелких белых шрамах ладонь, к которой привык за эти дни. Она опустила глаза вниз, на моё касание, и не отняла руки.