Системный Кузнец XIII (СИ), стр. 19
Торн обернулся.
Седой стоял шагах в десяти, у входа в каверну, где багровый сумрак боролся с тенью. Невысокий и коренастый, словно вырубленный из пня. Усы лихо закручены кверху, в руке топор. Где-то на самом дне, под спудом чужой воли, всплыла картинка, и с ней все-таки прорезалась мысль.
Брок. Его зовут Брок.
Слово не имело смысла — имена для тех, у кого есть «я». А у того, что заняло сейчас тело, имени не было. Но голосок на дне всё же вздрогнул, узнав, и пришло холодное понимание.
Брок сейчас умрёт. И я не вернусь. Лягу на этот камень, и иначе не будет.
Понимание упало в пустоту и не отозвалось ничем.
— Ты ищешь смерти? — вылетело из уст Торна.
Звук вышел шипящим и булькающим, будто говорили двое: один сухим человечьим горлом, второй откуда-то из утробы горы.
Брок только повёл бровью.
— Хотел тот же вопрос тебе задать, чудо пепельноволосое. Давай уж без церемоний.
Торн пошёл вперёд. После каждого шага тело сводило резкой судорогой, плечо и шею простреливало, голова дёргалась вбок. Но он сокращал расстояние.
— Это место свято, — говорилось его ртом на одной ноте. — Ты осквернил его бранью и непочтением. Пришёл к спящему богу с топором и грязью на сапогах. — Шаг и судорога. — И ты из тех, кто лишил его воли. Из рода тех, кто заковал. Умри.
А настоящий Торн, тонущий на дне, хотел теперь только одного — чтобы это поскорее кончилось, чтоб голос этот замолчал, а руки перестали быть его руками.
Брок чуть присел, развернул плечо и перехватил топорище. Стойка вышла привычная — человека, что простоял в таких больше, чем иные прожили. И напряжения в нём не было — стоял почти расслабленно, будто смерть, что шла на него судорожными шагами, была старой знакомой.
Торн не стал хитрить. Нечто внутри не выдумывало обманных движений и не примеривалось к брешам. Просто подойдёт, переломает руки, потом ноги, следом шею и спину. Тому, наверху, у входа в нору, он сломал шею одним движением и тот толком не охнул. С этим будет немногим больше мороки.
— Болтаешь ты много, — выговорил Брок, и в хриплом голосе прорезалась насмешка. — Для одержимого так и вовсе непристойно много. У нас в весёлой компании за балабольство один человек отвечает. И человек этот — я. Должность занята. Так что закрой пасть и иди сюда.
Он перехватил топор поудобнее и выдохнул.
Дикая огненная Ци ветерана хлынула по меридианам, как прорвавшая запруду река. Воздух у плеч задрожал и пошёл маревом. Под кожей вспыхнуло, проступило сквозь поры, и в следующий миг Брок занялся огнем с ног до головы, обратившись в полыхающего голема из живого пламени.
Багровый сумрак каверны отступил. Спящий в дальнем конце сделал тяжёлый вдох.
Торн лишь чуть ускорил шаг. Тело сводило, но воля внутри гнала вперёд, не зная усталости.
Огненный человек прыгнул резко, высоко и неожиданно для такого приземистого тела. Жар лизнул лицо Торна, по чужой плоти пробежали оранжевые всполохи, заплясали по слипшимся волосам. Серебристо-серые глаза проследили дугу — седой шёл вверх, к низкому своду, чтобы обрушиться сверху.
Нечто внутри придало телу скорости. Торн оттолкнулся от спёкшейся корки и пошёл навстречу стрелой, целя пробить человека собственной тушей и впечатать в камень потолка. Расстояние схлопывалось. Огонь обжигал кожу даже сквозь уплотнённый покров, когда в мареве блеснуло острие.
Топор шёл ему в голову.
Торн вскинул руки перехватить лезвие. Воля сжала Ци в ладонях плотнее каменной; кость и мышца спрессовались в железо.
Удар пришёлся в правую кисть.
Боли не было — её отключили за ненадобностью. Но удар оказался сильнее, чем рассчитало нечто. Дикая Ци ветерана, вложенная в обух, прошила уплотнённую кожу, как раскалённый прут прошивает воск. Кисть отлетела, кувыркаясь, в сумрак.
Левой Торн потянулся седому к горлу, но того уже не было на пути. В самом полёте Брок вывернулся, выдохнул сноп пламени в лицо Торну. Огонь ослепил. Торн пронёсся мимо, врезался плечом в стену, и его потащило вниз, приложило о выступы, и тот рухнул на корку пола.
Поднял голову и глянул на правую руку. Ровный обрубок, где из жил сочилась тёмная густая капля.
Нечто внутри не могло поверить. Этот невысокий седой смертный оказался куда сильнее, чем полагалось его роду. Древняя осторожность шевельнулась на дне — та, что сидела в нём с тех пор, как семеро заковали Кальцифер-Тхуна в скалу: люди непредсказуемы. Слабые поодиночке, они порой творят то, чего не сделать и зверю. Но воля, что была выше тела, отступить не позволила. Значит, придётся думать. Перехитрить.
Брок приземлился у дальнего обелиска — у того, к которому ещё недавно был прикован Торн, когда он ещё был Торном. Поднялся с колена, всё так же полыхая, и оперся на топорище.
— Коли ты думаешь, чудо, что самое умное удумал, — выговорил он, и сквозь рёв пламени голос вышел хриплым, — то ошибаешься крепко. Я хоть рожей не вышел в грамотеи, а кое-что в рунах смыслю. И в амальгамах ваших тоже. — Он мотнул бородой в сторону центрального столба, что испещрён сеткой знаков плотнее прочих. — Ты ведь тут висел? Вон там, на цепях. Так?
— Ты… — прошипело из горла Торна. Внутри поднялись человеческие нетерпение и злоба. Торн дернулся вперёд и осёкся. Седой что-то задумал. Вопрос про обелиск был неспроста. Связь тела с волей Лорда держалась через ту руну. Но откуда смертный мог знать?
— Учитель у меня был хороший, — усмехнулся полыхающий Брок. — Много чему меня выучил — думал, не пригодится, а оно вон как. Так вот, чудо — коли ты тут висел, стало быть, через эту руну к парню и подсосался. Через неё и держишь. Перешибу её — и тю-тю твоя ниточка.
Тело Торна дёрнулось вперёд изо всех сил.
Нечто внутри просчитало мгновенно: если усатый перебьёт амальгаму, его выбросит из тела. А ещё это собьёт печать не по правилам, и грянет взрыв такой силы, что выжжет каверну дотла. На гибель этого тела нечто было плевать, как и на гибель седого. Но преждевременное снятие узла могло спутать тончайшую вязь, которую много лет распускал служитель. Этого допустить нельзя.
А настоящий Торн, тонущий на дне, вдруг почувствовал уже забытую надежду.
Тело пепельноволосого неслось на Брока рваными скачками. А Брок уже заносил топор — наотмашь, со всей дури, целя в сердце сетки рун. Решали мгновения. Торну оставался метр, рука уже тянулась к горлу седого, когда обух с гулом вошёл в амальгаму.
Камень брызнул осколками. Руны на столбе полыхнули разом и тут же погасли, рассыпавшись с каменной крошкой.
Зверь в дальнем конце взревел утробно, так, что задрожала вся гора.
И случилось то, чего ждало нечто. Ослепительная вспышка, а следом взрыв: сорванная с привязи сила хлынула в пустоту, ударила по соседним узлам и прошила тело Торна насквозь раскалённой волной.
В этот самый миг Торн почувствовал, как контроль возвращается, и этим мгновением он распорядился сам. Воля внутри гнала на смерть, а он стиснул то, что от него осталось, сжал Ци родным «Давлением», уплотнил плоть в панцирь и заслонился от огненной волны.
Взрыв отшвырнул его, прокатил через всю каверну к проходу. Удар затылком о камень принёс темноту — ту самую, что когда-то была домом в его родной пещере.
Глава 9
Качка в эту ночь не унималась — «Длань Короля», флагманский галеон с золочёным грифоном на корме, валился с волны на волну, и каждый такой провал отзывался в животе у лорда-командора Адельберта фон Грайфенхорста тоской, какую он за тридцать лет на суше так и не научился перебарывать.
Море он ненавидел всем существом. Двадцать с лишним лет он водил тяжёлую конницу Дома Железного Кулака, чувствовал под собой круп боевого жеребца, как чувствуют собственную ногу, и знал, что земля под копытами всегда там, куда её положили предки. А тут вокруг плескалась чёрная и чужая вода, которая шевелилась под килем по собственной воле и плевать хотела на штандарты, грамоты и королевскую печать. Командор сидел за привинченным к полу столом, упёршись локтями в столешницу, и смотрел на карту пролива так, будто хотел прожечь в ней дыру взглядом. Свеча в медном стакане кренилась вместе с кораблём и отбрасывала на переборки качающиеся тени.