Петербургский врач 8 (СИ), стр. 51

Ну да ладно, мне не жалко.

К тому же она меня наверняка угостит.

Разошлись в двенадцатом часу. У гардероба Гольдин, подавая Стрелецкой шубку, произнес:

— Ольга Сергеевна, я вас провожу. Ночью тут ходить одной нельзя. И на извозчике одной нельзя тоже.

Он был прав. Ночной Харбин — место скверное: фонари только на Китайской, дальше темень, а в темноте пьяные интенданты, дезертиры, хунхузская контрабанда и просто лихие люди, которых война притащила сюда вместе со скрипачами. Отпустить женщину нельзя никак.

— Проводите, — просто сказала Стрелецкая.

И посмотрела на него. Я видел этот взгляд две секунды, не больше, но мне хватило. Так не смотрят на провожатого. Так смотрят на человека, которого ждали. И Гольдин смотрел на нее так же, и оба они забыли о нашем существовании раньше, чем за ними закрылась дверь.

Мы с Аней взяли извозчика. Ночь была морозная, звездная, полозья скрипели, Анна сидела, спрятав нос в воротник, и молчала до самого дома. Уже на лестнице, отпирая дверь, я сказал:

— Признаю. Ты выиграла. Шоколад за мной.

— Это еще не все, — сказала Аня. — Ночевать они будут вместе. Сегодня.

— Аня. Ну это уже чересчур. Он ее до дверей доведет, поцелует руку и будет до утра ходить под окнами по морозу. Я его знаю.

— Поспорим?

— Нет, — сказал я. — Один раз я на эту тему уже спорил. С меня хватит.

Аня засмеялась.

Утром Гольдин на службу не пришел.

Это заметили не только в нашем отделении. Гольдин за год не опоздал ни разу; по нему сверяли часы. Мухин сбегал в лабораторию — пусто. Снегирев предположил, что Яков Наумович заболел, но было видно, что сам он в это не верит: заболевший Гольдин прислал бы записку с объяснением и с указанием, кому какие перевязки. Дарья Семеновна молча послала санитара к нему на квартиру.

Санитар вернулся через сорок минут с известием, от которого притихли все: дома доктор не ночевал. Хозяйка в слезах.

Начали строиться версии. Мухин стоял за несчастный случай и предлагал обойти приемные покои других госпиталей. Снегирев, поблескивая железными очками, склонялся к ограблению: вчера, по его сведениям, Яков Наумович при полном параде ходил в ресторан, а в ресторанах высматривают публику при деньгах. Оба поглядывали на меня, но расспрашивать не решались. Я велел обоим заниматься перевязками и не хоронить человека раньше времени.

К десяти о происшествии знал Сазонов. Он зашел к нам, что случалось нечасто, и с порога спросил, не объявился ли.

Не объявился.

— Не нравится мне это, — сказал Сазонов. — Тихий, положительный человек, аккуратнее его в госпитале нет. Такие не загуливают. Такие пропадают, только когда с ними что-то случается. Время военное, город сами знаете какой. Надо в полицию заявлять.

— Глеб Ермолаевич, — сказал я, — давайте подождем до полудня. Полагаю, с Яковом Наумовичем все хорошо. Даже очень хорошо.

Сазонов надел очки и посмотрел на меня сквозь них.

— Это как прикажете понимать?

— Никак. Я не вправе раскрывать чужие тайны. Но в полицию заявлять рано, за это я ручаюсь.

— Тайны, — повторил Сазонов. — У меня в госпитале тысяча больных, а у врачей тайны.

Он пошел к дверям, у порога обернулся:

— До полудня. Потом извольте раскрыть ваши тайны.

Гольдин объявился в двенадцатом часу. Я увидел его в окно. Шинель расстегнута, вчерашний парадный сюртук помят, глаза после бессонной ночи ввалились, но лицо счастливое, дальше некуда.

Он влетел в ординаторскую и остановился передо мной.

— Вадим Александрович, я… Я знаю, который час. Мне нет оправдания. Я готов на любое взыскание, я отработаю все дежурства, я…

— Тихо, — сказал я. — Сядьте. Отдышитесь.

Он не сел.

— Я не мог уйти, — сказал он. — Понимаете? Мы говорили, говорили, а потом…

Он сглотнул и закончил почти шепотом:

— А после потом мы решили пожениться.

За перегородкой что-то упало. Очень ко времени, очень символически.

— Я знаю, как это звучит, — продолжал Гольдин, торопясь. — Знакомы мы не очень долго. Но я никогда ни в чем не был так уверен. И я хотел сказать вам…

Он посмотрел мне в глаза.

— Я знаю, что этот ужин не сам собой случился. Спасибо вам. И Анне Николаевне — ей больше всех. Я себя чувствую другим человеком, будто мне все это время не хватало воздуха, а теперь хватает. — Он выдохнул, провел рукой по мятому сюртуку и сказал уже обычным голосом дежурного врача:

— А теперь за работу. Что у нас по отделению?

По отделению было как обычно: перевязки, температуры, один слегка подозрительный на тиф. Гольдин выслушал, кивнул и пошел в перевязочную, а по дороге распорядился насчет подозрительного так коротко, уверенно и ясно, что я поначалу даже не поверил.

С сегодняшнего утра Гольдин изменился. Не стал другим человеком, но из него будто вынули что-то мешавшее.

Домой я шел не торопясь и по дороге завернул в часовой магазин на Китайской — вообще-то я шел за шоколадом, отдавать проигрыш, а в часовую витрину посмотрел случайно. Посмотрел и остановился.

За стеклом, на черном бархате, лежали дамские часы-шатлен: маленькие, серебряные, крышка крыта синей эмалью, и при них брошь в виде банта, которой они прикалываются к платью на груди. Такие часы бывают у сестер милосердия: руки при перевязке заняты, а пульс считать надо, и часы на груди только повернуть — вот они, перед глазами. Инструмент, а не побрякушка. Но эти были еще и красивы.

Я стоял перед витриной и думал про Аню. Как она вела Стрелецкую по отделению и объясняла про санитарные поезда. Как переписывалась и выиграла спор. Как она сказала тогда: если репортаж поможет медицине, значит, дело стоящее. Дарить ей кольца и броши — хорошо, но банально. А часы, по которым считают пульс… это что-то другое.

Часы я купил, и шоколад в кондитерской рядом тоже — фунт, лучшего, в коробке с лентой.

Дома Аня сначала развязала ленту, засмеялась и объявила, что выигрыш принимает. Потом открыла футляр с часами — и замолчала. Вынула их, повернула эмалевой крышкой к лампе, откинула крышку ногтем, послушала ход. Приколола бант к платью, на грудь, посмотрела вниз, на циферблат, как смотрят сестры, когда считают пульс.

— Ты понимаешь, что ты мне подарил? — спросила она.

— Понимаю, — сказал я. — Потому и подарил.

Она подошла и поцеловала меня, и часы холодно кольнули меня сквозь рубашку.

За чаем я рассказал ей про сегодняшнее утро — про поиски Гольдина, про Сазонова с его полицией и про то, как Гольдин объявил о женитьбе. Аня смеялась.

— Свадьба, — сказала она, отсмеявшись и вытирая глаза. — Нет, ты подумай. Три дня знакомства, две встречи. А ты говорил — с разных планет, ничего не выйдет, она уедет, и вся любовь.

— Говорил, — согласился я. — Спорил и проиграл. В следующий раз, когда буду спорить, напомни мне про фунт шоколада.

— Про два, — сказала Аня. — Ты еще про их совместную ночь чуть не поспорил.

Крыть было нечем. Я подлил ей чай и открыл коробку.

* * *

Глава 21

Ли встречи пока не просил. Поэтому в части тайной войны в моей жизни наступило долгожданное затишье. Закончится оно, разумеется, быстро и без предупреждения, тут сомнений не было никаких, поэтому время нужно потратить с пользой.

Повязки с мазью мы начали ставить с понедельника, открыто, с записью в скорбных листах, как и договаривались с Сазоновым. Больных я разделил на группы. Мази на всех не хватит, и в первую очередь сейчас нужны научные результаты.

Первую группу, одиннадцать человек, я набрал из открытых гнойных ран мягких тканей: пулевые, осколочные, нагноившиеся после операций, вскрытые абсцессы, флегмоны после широких разрезов. У всех до мази была сделана полная хирургическая работа: карманы вскрыты, омертвевшее иссечено, отток обеспечен. То есть хирургия свое дело сделала, и дальше рана оставалась один на один с микробом. Вот тут надо посмотреть, что будет.