Ешь, истребляй, люби (ЛП), стр. 27

— Хорошо, — только и удаётся ответить мне.

Она ещё несколько мгновений наблюдает за мной.

— Куда ты идёшь?

— В столовую.

— Зачем?

Потому что Бельведер действовал не один. Потому что такие демоны, как он, оставляют после себя разрушения. Потому что Джона исчез, а место, которое он защищал, осталось уязвимым. Потому что моя магия всё ещё ищет его — и пока не нашла.

— Потому что её нужно защищать, — отвечаю я, и это правда.

Я обхожу мать прежде, чем она успевает меня остановить.

В коридоре едва не врезаюсь в Габриэля. Он прислонился к стене напротив двери моей спальни и скрестил руки; поза кажется непринуждённой лишь тому, кто не рос рядом с ним. Он ждал. Едва увидев меня на ногах, Габриэль настораживается.

— Ты проснулась.

Горло саднит, словно я кричала несколько часов. Возможно, так и было.

— Что с ним случилось?

Габриэль медленно, размеренно выдыхает через нос, решая, какую долю правды я способна вынести.

— Мы отвезли его в NewYork-Presbyterian, — говорит он.

Я с трудом складываю всё воедино, но тут он добавляет:

— В отделение неотложной помощи Таши Грин.

Рука движется прежде, чем я успеваю подумать. Шлепок по затылку эхом разносится по коридору. Габриэль почти не вздрагивает, лишь на мгновение закрывает глаза, словно именно этого и ждал.

— Маяри…

— Он был жив?

Габриэль колеблется. От этой заминки в груди разверзается бездна.

— В животе у него была дыра, Маяри, — осторожно говорит он. — Не просто в животе. Насквозь.

— Габриэль. — Голос ломается, крошится вокруг его имени. — Он. Был. Жив?

Габриэль долго меня изучает. В его глазах что-то смягчается — нечто, опасно похожее на жалость. Наконец он кивает.

— Едва.

Едва — не значит мёртв. Едва — значит всё ещё дышит. Всё ещё борется. Едва — значит, возможно, мы оба ещё существуем в одном мире.

Жив.

Это всё, что мне нужно.

Я бегу.

Глава 20

Я беру такси.

Потому что я ещё не оправилась, всё равно долго не пробегу и не верю, что ноги пронесут меня весь путь, не подломившись под тяжестью всех этих «а что, если». Водитель едва смотрит в мою сторону, когда я захлопываю дверь и сдавленно произношу адрес; его взгляд уже снова устремлён на поток машин впереди. Город движется вокруг нас равнодушными течениями: пешеходы перетекают через перекрёстки, велосипедисты лавируют в немыслимых просветах, витрины распахивают пасти навстречу утру.

Я сижу на заднем сиденье и стараюсь не рассыпаться. Руки не перестают дрожать. При каждом вдохе глубоко, до самой кости ноют рёбра, напоминая, как близко я подошла к смерти. Прижимаю ладони к бёдрам и закрываю глаза.

Слушай.

Магия откликается сразу, поднимаясь откуда-то из глубины, где обычно спит, и разворачиваясь, словно живое существо. Она устремляется наружу, протягивает свои нити сквозь бетон, сталь, тела и расстояние. Ищет целенаправленно, отчаянно. Зовёт. Тянется. Умоляет. Пожалуйста, — говорит она. Услышь меня. Пожалуйста.

Я не обращаю внимания на колотящееся сердце и на то, как лёгкие всё время спотыкаются о край паники. Позволяю ощущению вести меня, позволяю ему выйти за пределы тела. Где-то в этом городе есть тот, кого моя магия узнаёт как свою пару, место, где она успокаивается, которому принадлежит.

Одну долгую, кошмарную секунду нет ничего.

А затем…

Вот.

Слабо, но безошибочно.

Знакомое. Моё.

Глаза распахиваются.

Облегчение накрывает с такой силой, что меня мутит. Разливается по венам, растворяя тугой узел ужаса, душивший с самого пробуждения. Магия рвётся к далёкому присутствию, обвивает его, словно тянущиеся друг к другу руки. Притяжение крепнет — тёплое, уверенное, — и я чувствую его подобно гулу камертона, нежной вибрирующей ласке, которая окружает каждый атом, каждую мышцу, каждую конечность; отзывается в сердце и костях.

Он там. Он жив.

Я смеюсь. Звук вырывается сам — то ли всхлип, то ли истерический смех. Слёзы застилают глаза, беспрепятственно текут по лицу, когда такси резко останавливается.

— Приехали, — говорит водитель.

Не считая купюр, сую ему деньги и вываливаюсь на тротуар; подошвы ботинок ударяются об асфальт, уже нагретый солнцем позднего утра.

Магия настойчиво тянет меня к боковому входу.

Я бегу.

Лёгкие горят, бока отзываются болью, но я не замедляюсь. Впереди вырастает знакомая кирпичная стена столовой. Асфальт в переулке разворочен, словно опустошённое поле боя, усеян листьями, фантиками и едва заметными меловыми шрамами старых кругов сдерживания. Металлическая дверь закрыта — тихая, самая обычная.

На полсекунды страх шепчет, что мне всё почудилось.

И тут дверь распахивается.

Он выходит наружу.

Инстинкт срабатывает раньше разума. Руки взлетают, энергия резкой ударной волной вырывается вперёд, бьёт его точно в грудь и заставляет отступить на шаг.

— Кошмар, — выдыхает он скорее испуганно, чем от боли. — Какого хрена?

Я смотрю на него.

Джона стоит передо мной в выцветшей серой толстовке и тёмных джинсах; волосы взъерошены, плечи опущены от усталости. Лицо бледное, вдоль челюсти и на горле ещё видны слабые синяки. У ключицы из-под ворота выглядывает край повязки. Он выглядит разбитым. Он выглядит живым.

— Ты жив, — всхлипываю я.

Его лицо тут же искажается; на нём разом проступают облегчение и неверие. Поразительно синие глаза блестят, уже полные слёз.

— А это плохо? — тихо спрашивает он.

— Ты мог написать мне, — выдавливаю я; голос срывается, превращаясь в нечто неузнаваемое. — Мог позвонить… или… хоть что-нибудь…

— Маяри, — говорит он, осторожно делая шаг ко мне. — Детка. Ангел. Кошмар. — Губы изгибаются в слабой улыбке. — Мы знакомы всего две недели, больше половины из которых ты провела без сознания. У меня даже нет твоего номера теле…

Остаток фразы пропадает, когда я бросаюсь на него. Джона машинально ловит меня и стискивает так крепко, что у нас обоих вышибает воздух, но никто не отпускает другого. Я зарываюсь лицом в его шею, вдыхаю его запах — мыла, кожи и чего-то более тёмного и древнего под ними, чего-то присущего только ему.

Магия неистово взмывает, мчится вдоль каждой точки соприкосновения, лихорадочно изучая его во всех подробностях. Руки движутся сами: стискивают плечи, скользят по рукам и лицу, запоминают каждый угол и изгиб, убеждаются, что он настоящий, живой и здесь.

Джона сдавленно выдыхает мне в волосы и прижимается лицом к макушке. Пальцы проникают в мои волосы и сжимаются, удерживая на месте, словно он боится, что я исчезну.

— Я думала, ты умер, — шепчу я.

— Я думал, ты умерла, — хрипло отвечает он. — Снова. Спасая меня.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы увидеть его, и тут же целую — в щёку, в челюсть, в уголок рта, всюду, куда могу дотянуться. Он беззвучно смеётся, слёзы скользят к вискам, а затем ладони обрамляют моё лицо и Джона целует меня по-настоящему — глубоко, заново запоминая.

Это похоже на возвращение домой — туда, где я не замечала, что строю дом. Шестьдесят семь лет я прожила, никому не принадлежа и не позволяя никому принадлежать мне. Две недели назад он был демоном, которого я пыталась убить в переулке. Теперь магия узнаёт его раньше меня. Теперь его отсутствие кажется удушьем, словно душа перестроилась вокруг его присутствия и разучилась дышать без него. Словно последние две недели магия вплетала его в мою сущность, нить за нитью, пока я не перестала понимать, где заканчиваюсь я и начинается он.

Джона медленно отстраняется и прижимается лбом к моему; большие пальцы стирают мокрые дорожки под глазами.

— Спасибо, — шепчет он. — За то, что спасла мою задницу. Спасла мою семью.

— Я ничего не сделала, — возражаю я, качая головой. — Мы оба едва не погибли.