Ешь, истребляй, люби (ЛП), стр. 24

— Я нашла демона, который кормит меня всевозможными французскими сырами, — спокойно отвечаю я. — Поэтому теперь он мой.

Даже если я больше не его.

Глава 18

Я чувствую это раньше, чем вижу: нечто древнее и тяжёлое давит на сам воздух. Когда я заворачиваю в переулок за столовой, кирпичные стены уже дрожат, из швов сыплется мелкая меловая пыль и плывёт, словно пепел.

Всё уже началось.

Бельведер стоит в центре переулка так, будто мир выстроился вокруг него. Высокий, безупречный; тёмный костюм разорван на одном рукаве, но всё ещё ниспадает с плеч, как церемониальное облачение. Под начищенными ботинками хрустят осколки прожекторов. Воздух вокруг тела искажается, прогибается к нему, подчиняясь притяжению того, чем он является.

Джона в трёх метрах, едва держится на ногах. Из рассечения от ключицы до ребра льётся кровь, пропитывает толстовку спереди и мерно капает на асфальт. От висков изгибаются острые блестящие рога; когти опущенных рук покрыты почерневшей демонической кровью. Грудь вздымается слишком быстро, каждый вдох вырывается сквозь стиснутые зубы.

Блядь.

Когда я выступаю вперёд, Бельведер поворачивает голову, словно почувствовал меня задолго до появления. Уголки его губ слегка изгибаются.

— Что ж, — невозмутимо произносит он. — Она явилась истреблять демонов.

— Только одного, — бросаю в ответ. — Своего я спасаю. Да, чёрт возьми — она вернулась!

Джона резко оборачивается ко мне; страх начисто прорезает ярость на его лице.

— Маяри, нет…

Остального я не слышу, потому что происходит нечто странное. Взгляд Бельведера скользит между нами — сперва почти рассеянно, словно он изучает и оценивает нашу магию. Внезапно замирает. Улыбка исчезает, уступая место совершенно неожиданному выражению.

Удивлению.

Он щурится. Изучает Джону, затем меня, потом снова Джону. Из груди вырывается тихий недоверчивый смешок.

— Надо же, — бормочет он. — Не думал, что такое возможно.

— Что…

Бельведер меня полностью игнорирует. Его внимание по-прежнему приковано к Джоне, который застыл неестественно, сверхъестественно неподвижно.

— Твоя, — тихо произносит Бельведер.

— Именно это я и сказала. — Я крепче сжимаю рукоять клинка. — Он мой.

Губы Бельведера снова изгибает насмешливая улыбка.

— Любопытно.

Теперь его взгляд медленнее скользит по нам обоим.

— Демон, выбравший истребительницу, — задумчиво говорит он. Глаза обращаются ко мне. — Истребительница, решившая защищать демона.

Он намеренно затягивает жестокую тишину, а потом снова смотрит на Джону; уголки губ приподнимаются почти сочувственно.

— Как жаль, — произносит он. — До чего же необычный выбор вы оба сделали.

Слово обрушивается на меня.

Выбор.

Оно рикошетит по сознанию, выбивая одно воспоминание за другим. Выбор?

Джона не дрался со мной, не питался мной. Не мог заставить себя обратить против меня магию, даже когда я пыталась его убить. Выбирал защищать вместо того, чтобы уничтожить, даже когда я стояла перед ним, направив клинок в сердце, даже когда разрушение должно было стать инстинктом — он выбирал сдержанность.

А я выбрала его.

С самого начала моя магия входила с его магией в резонанс, тянулась, искала ответа вместо того, чтобы отшатнуться. Неумолимо влекла меня искать его снова. Прикоснуться. Защитить. Оставить себе. Даже в первую ночь в переулке, когда мне отчаянно требовалось кого-нибудь убить, когда каждая разумная часть меня хотела вонзить клинок ему в сердце, нечто более глубокое заставило заколебаться.

Я считала это своим даром. Думала, магия просто распознала отсутствие намерения причинить вред.

Возможно, отчасти так и было.

Но не магия заставила меня пойти за ним. Не она заставила узнать его. Спасти ему жизнь или доверить собственную. Не она заставила остаться в его постели, смеяться с ним на кухне или выбрать его, когда этот выбор грозил разрушить всё, что я когда-либо знала.

Нас не связывала древняя магия. Никакая космическая сила не принимала за нас решение.

Были только он и я.

И каким-то невероятным образом мы продолжали выбирать друг друга. Мы оба были одиноки и наконец решили, что больше не хотим быть одинокими; наша магия соглашалась, настраивалась в унисон, сплеталась воедино.

Мой.

Не потому, что какая-то магия объявила его моей собственностью.

Потому что это сделала я.

И потому что где-то по пути он сделал то же самое.

Я встречаюсь взглядом с Джоной. Что-то лишило его лицо красок, но в глазах проступает то же понимание. Моя магия поёт, узнавая своего партнёра и равного: ужасная истребительница и её ужасный демон.

На кратчайший миг всё остальное исчезает — переулок, Бельведер и окружающие руины.

Остаётся лишь Джона. Он смотрит на меня, словно годами верил, что для подобных ему нет места в этом мире, — и вдруг нашёл, выбрал это место в женщине, рождённой, чтобы его убить.

Чувства проносятся по его лицу так быстро, что я едва успеваю их различить: сожаление о том, что он меня покинул; мягкое прощение, которого он мне не был должен; безграничное изумление и яростное желание обладать. А гораздо глубже — нечто настолько обнажённое и огромное, что у меня болит грудь.

Но под всем этим — выражение, до боли похожее на прощание.

Джона смотрит так, словно любит меня и уже решил умереть, лишь бы я выжила.

Бельведер почти благоговейно посмеивается и делает движение запястьем.

Воздух спрессовывается в жестокую стену силы и врезается Джоне в грудь, отрывает от земли и швыряет в кирпичную стену здания так мощно, что в ней остаётся воронка. Вокруг взрывается камень, кровь забрызгивает расколотые кирпичи. Удар сотрясает переулок, и тело Джоны падает вперёд.

Мир сужается до одной ледяной точки.

Мой.

Я прихожу в движение.

На бегу соль сыплется из кулака продуманной дугой, а кинжал быстрыми, отработанными движениями режет бетон. Я высекаю на асфальте слова байбайина, напитывая каждое импульсом собственной энергии; символы слабо светятся, когда я замыкаю дугу в круг вокруг Бельведера. Магия льётся сквозь клинок в землю, запечатывая геометрию чар.

Сначала сдерживание. Всегда сначала сдерживание.

Барьер поднимается с низким гулом.

Бельведер наблюдает почти снисходительно.

Джона, несмотря на кровопотерю, пошатываясь, идёт к нам, пылая яростью. Он собирается пересечь формирующуюся линию.

Я толкаю его. Энергия концентрированным выбросом срывается с ладони, бьёт Джону в грудь и отбрасывает из круга за мгновение до замыкания. Оказавшись снаружи, он с визгом скребёт ботинками по асфальту, восстанавливая равновесие.

Чары запираются.

Джона бьёт по ним кулаком.

— Маяри, нет!

Бельведер кончиками пальцев касается внутренней поверхности барьера, и вся конструкция стонет. Под давлением мои символы начинают мерцать. Его глаза обращаются ко мне — насмешливые.

— Тебя хорошо натренировали, — тихо говорит он. — Плохо учили, но хорошо натренировали.

Я бросаюсь вперёд, целясь кинжалом в горло.

Он разворачивается с невозможным изяществом, и вместо глубокого удара мой клинок лишь задевает плечо. Символы байбайина вспыхивают, обжигая его в местах касания, но Бельведер почти не реагирует. Пальцы смыкаются на моём предплечье и резко выворачивают его, отводя оружие в сторону. Запястье пронзает мгновенная обжигающая боль, а его локоть с такой силой врезается мне в грудину, что отрывает от земли.

Я падаю на асфальт, перекатываюсь и заставляю себя подняться прежде, чем он успевает продолжить. Свободной ладонью бью его в грудь и высвобождаю яростный импульс энергии. Ударная волна взрывается наружу, отбрасывая Бельведера в барьер. Круг раскалённо-белой вспышкой поглощает удар.

Он мгновенно приходит в себя.