Осторожно, Россия!, стр. 9
Тишина. Вот именно. Внутри мечети не слышно ни звука, людей тоже не видно, лишь пара прихожан в шапочках для молитвы бродит по внутреннему двору. Я все никак не могу как следует разглядеть это место, я ощущаю себя инородным элементом и чувствую на себе косые взгляды. Иностранец с рюкзаком за плечами и камерой наперевес резко выделяется — туристы заходят сюда не так часто.
Передо мной останавливается серебристая Peugeot, у которой тонированы задние стекла. Из машины выходят двое коротко стриженных мужчин в светлых клетчатых рубашках. Они выглядят сурово и стремительно приближаются ко мне.
«Штефан?» — спрашивает один.
«Мурад?» — вопросом на вопрос отвечаю я, и мы пожимаем друг другу руки. Вторым мужчиной оказывается его брат Руслан. Я желаю им всего наилучшего по случаю окончания Рамадана и сажусь на заднее сиденье.
Пока мы катаемся по городу, я сижу за тонированными стеклами и чувствую себя, как какой-нибудь шпион. «Главная улица раньше называлась проспект Победы, а сейчас та ее часть, которая расположена до мечети, называется проспект Владимира Путина, а другая — проспект Ахмата Кадырова», — рассказывает Мурад. Здесь все то же самое: чистота и новизна. «А сейчас мы проезжаем памятник трем дуракам!» Он имеет в виду изваяния трем борцам революции. Тот, кто сражается за коммунистов, просто дурак, считают чеченцы, отсюда и прозвище.
С советским периодом их связывает национальная травма: сотни тысяч чеченцев были депортированы в конце Второй мировой войны. Впрочем, улица, идущая параллельно проспекту, до сих пор носит имя Розы Люксембург. Рестораны же, напротив, указывают на других героев: неподалеку от «Голливуда-1» расположено кафе «Халяль Пачино».
Мы останавливаемся на пустыре за пределами центра города и выходим. Здесь заметно грязнее, и ничего не обустроено. Раскопанная серая земля, заросшая сорняками, пара ям и остатки стены. «Раньше здесь был большой рынок, — говорит Мурад. — Там можно было купить оружие. Во время последней войны это место обстреливали дважды. И заодно разбомбили детскую поликлинику». Он произносит это без каких-либо эмоций тоном экскурсовода, который демонстрирует экспозицию пейзажной живописи XIX века. Не исключено, что он уже не первый раз об этом рассказывает. «Кто-нибудь из клана Кадырова обязательно здесь что-нибудь построит, место ведь хорошее».
На ужин мы делим 42-сантиметровую пиццу «Мексикана» в ухоженном итальянском ресторанчике «Спонтинни» по адресу: п-т Путина, 5. На деревянных лавках разложены нарядные подушки, на меловых досках, развешанных на стене, написаны цитаты на английском типа «Eat fresh, stay fresh» [6], а по телевизору идет диснеевский мультик. «Ненавижу Россию, — говорит Мурад. — В смысле, российское правительство, а не простой народ».
Он рассказывает, как все устроено в послевоенной Чечне: «Мы должны играть по правилам. Местные шишки, все как один, жополизы, им безразлично, что думают люди. Тот, кто хорошо отзывается о правительстве, выступает по телевидению и надеется получить привилегии».
Инвестиции из Москвы всегда поступают на определенных условиях: «Если ты хочешь открыть кафе или торговый центр, это можно. Но, например, завод — ни за что. Мы должны оставаться зависимыми. Все промышленные предприятия во время войны сровняли с землей».
Немного поспорив о том, кто будет оплачивать счет (что я в итоге взял на себя), мы едем к Мураду, — его дом расположен уже ближе к окраине. Кирпичная стена высотой в добрых три метра и массивные стальные ворота отгораживают запущенный сад, где он оставляет свою машину. По сути, он живет на стройке: три просторных комнаты на первом этаже, ванная и кухня уже почти готовы. Бетонная лестница ведет на второй этаж, где еще нет ни паркета, ни облицовки, и повсюду лежат доски, стоят ведра с краской. «Чтобы продолжать, мне нужно сначала заработать немного денег», — объясняет Мурад. Он мечтает о дне, когда сможет начать организовывать туры. Но для этого нужно, чтобы уровень безопасности повысился, а зарубежные министерства должны смягчить формулировки своих рекомендаций для путешествующих.
Желательно было бы еще и поработать над текущей версией рекламного буклета Visit Chechnya, который Мурад показывает мне. На нем напечатана фотография заместителя директора туристическо-информационного центра под названием «Тур-Экс», сжимающего в руке кинжал. Подпись к фото гласит, что, если вы отправитесь с ним в путешествие, он гарантирует ваше «беззаботное пребывание».
Гораздо привлекательнее выглядит набор открыток с видами Чечни. На них изображены сияющая подсветка мечетей в ночи, цветы на лугах с зелеными холмами в отдалении и древние смотровые башни.
На следующее утро, принарядившись и начистив обувь, мы отправляемся в Ингушетию — навестить родственников из соседней республики. Мурад, его брат, их отец, приехавший к нам накануне, и я. «Ты выбрал для визита лучший день в году, мы как раз празднуем завершение поста», — говорит Мурад. После чего включает магнитолу — мы несемся за пределы Грозного под аккомпанемент Scooter. Mesmerized. Metropolis. Psycho. Безликая музыка, которая гармонирует с безликими домами на безликих улицах, — все вылизано, причесано и абсолютно ненатурально. Что-то здесь не то, этот мир будто бы из фильма «Шоу Трумана», потемкинская деревня. Люди опасаются своего правительства, а раны от последнего конфликта, завершившегося лишь в 2009 году, еще не залечены. Мне бросается в глаза, что нигде не видно ветеранов войны.
Чечня может рассматриваться как беспрецедентный эксперимент по радикальному преодолению прошлого: разве можно закатать следы обеих войн в бетон? Стоит положить новый асфальт и отстроить город, посадить авторитарного правителя, который будет обеспечивать порядок, — и готово?
Как во время первой чеченской войны, длившейся с 1994-го по 1996 год, так и во время второй, начавшейся в 1999-м и продолжавшейся десять лет, речь шла о независимости от России. Целая эпоха ужаса, унесшая жизни 150 тысяч граждан и сопровождавшаяся полным набором военных преступлений и зверств, на которые только способен человек.
В местечке Алхан-Юрт мы проезжаем мимо карминно-красного дома, перед которым припаркован Rolls-Royce. «У господина Баева сегодня высокопоставленные гости, — объясняет Мурад. — Это врач, во время войны он лечил раненых вне зависимости от того, на чьей стороне они воюют. Настоящий герой. Но славу ему принесла одна-единственная операция: именно он ампутировал Шамилю Басаеву правую ногу после того, как тот напоролся на мину. Жизнь ему спас».
Басаев считался в России кем-то вроде бен Ладена, самый разыскиваемый террорист страны. После ампутации он уже не мог самостоятельно устраивать теракты. Что, впрочем, не помешало ему спланировать захват заложников сначала в Московском театре на Дубровке в 2002 году, а затем в бесланской школе в 2004-м, равно как и убийство Ахмата Кадырова. За голову Басаева назначили награду в 8,2 млн евро, в 2006 году он был убит оперативниками из ФСБ.
На многих перекрестках стоят полицейские, вооруженные автоматами Калашникова, на въезде в каждый населенный пункт к аркам на улицах прикреплены огромные плакаты с первыми лицами: Кадыров-старший с окладистой бородой на них обычно в черно-белой шапочке и с галстуком в горошек, на лице его улыбка всепонимающего пастыря. Либо в позе мыслителя, подперев подбородок. Особенно раздражает плакат, на котором портрет бывшего правителя и его жены в хиджабе заключены в сердечки и подписаны: «От сердца к сердцу». Сын же его предстает либо в военной форме со множеством эмблем на груди или в опрятном синем пиджаке и красном галстуке. А президент Путин выглядит как всегда: серьезно, смотрит немного свысока, с нейтральным выражением лица. Настоящий культ личности, который известен по многим другим диктатурам. «Раньше было больше плакатов, на которых можно видеть всех троих сразу, — говорит Мурад. — Но вскоре их прозвали «Отец, Сын и Святой Дух. Когда в народе пошли такие шутки, многие плакаты поснимали».