Кровь зимы (СИ), стр. 66

Кая обернулась. Белава стояла на ступень выше, задрав голову. И смотрела на извивы лестницы, которая, прижавшись к стене башни, уходила в темноту.

Лицо Белавы было бело.

И руки.

И эта белизна словно светилась своим собственным светом.

Кая толкнула дверь.

Скрип.

И вздох, будто то, что спрятано за дверью, очнулось ото сна. И движение горячего воздуха навстречу, ласковое такое, успокаивающее.

Всё будет хорошо…

Кая отступила.

— Иди.

— Нет, — Белава покачала головой. — Ты. Вперёд. Тебя он знает. Тебя не тронет.

А нитей стало больше. Некоторые переплелись, вытянулись к потолку, чтобы пройти сквозь камень и исчезнуть. И они сияли золотом, и в этом золоте повисли другие нити, то ли сплетаясь из него, то ли добавляя золоту настоящего живого света.

— Красиво, — Белава остановилась на пороге. — Ему повезло, что ты вернулась, но…

Нити зашевелились. И Кая ощутила эхо беспокойства. Словно вопрос.

Всё будет хорошо?

— В сторону, — Белава вошла внутрь.

И взмахнула рукой, тонкой, как лоза. Она даже не коснулась Каи, но ту отшвырнуло к стене и о стену же приложило, потянуло, чтобы потом бросить на пол. Ударом вышибло воздух.

Кая упала.

И спиной на камни, чувствуя каждый. И закрутившаяся жгутом, чужая злая сила поволокла её уже по камням, чтобы у другой стены поднять и снова бросить, и так, что затылок встретился с полом. Кая словно со стороны услышала громкий мерзкий звук. И в голове от этого стало пусто и больно.

Замутило.

И во рту появился вкус крови. Кая хорошо его знала. Она попыталась встать, но руки разъезжались, а ног она почему-то не чувствовала. Зато чувствовала камень.

Камень, оказывается, можно слушать.

И слышать.

Камень способен передать звук шагов. И запах льда, отравленного падалью.

— Тише, девочка. Тише и тогда останешься живой, — на ногах Белавы белоснежные сапожки, расшитые жемчугом. А у сапожек — острые, чуть загнутые носы, которые впиваются под ребра больно. Пинок короткий и резкий. — Или нет…

— Ты…

— Я ведьма. А ведьмы врут… — Белава наклонилась, взгляд её жадный зацепился за кровь. — Но люди почему-то верят… люди всегда хотят верить в лучшее. Такие они… глупые, наивные.

Её пальцы коснулись волос Каи, скользнули, перебирая пряди и, впившись в них, дёрнули.

— Дай им надежду, и они вцепятся в неё…

— Что ты… с-собираешься делать?

Дышать приходилось ртом. Коротко и резко. Но эта боль вернула способность, если не двигаться, то чувствовать тело.

— Источник — это сила. А сил у меня не осталось. Ты уничтожила мой сад и мой Улей. Плохо. Я так долго собирала… искала вместилища. А это не так просто, найти ту, что может принять и сохранить силу. Наполняла их по капле, отслеживая каждую, чтобы не ушла впустую. Как пчелка… в саду без пчёл никуда. Надо ведь аккуратно… надо осторожно… чтобы никто не заболел, чтобы никто не умер, чтобы никто…

Она потянула, заставляя встать на четвереньки.

— Никто-никто не догадался… до самого последнего момента.

— Ты убила бы… всех… в конце концов, ты убила бы всех здесь.

— Да. И ушла бы. Туда. Это правда… там я бы заняла место, которого заслуживаю. Я… я открыла бы врата. Я помогла бы свершиться тому, что должно было… я бы принесла в дар не только силу, но и весь этот проклятый город.

Кровь собралась во рту.

И Кая осторожно сплюнула.

Капля повисла на нити слюны и потянулась, медленно, так медленно…

— А ты всё испортила, — Белава сказала это с упрёком. Она и вправду верила? Верила… Капля крови зависла над полом. — Пришла и испортила…

— Ты ведь можешь уйти.

Волосы отпустили, но Кая осталась стоять на четвереньках.

— Могу. Но… я больше не хочу притворяться никем. Вообще не хочу притворяться. Устала, — рука ведьмы сдавила шею. — И может, так даже лучше… теперь Источник очнулся ото сна, и сила пошла, но её не хватит, чтобы защититься… не от родной крови.

Кровь Каи упала на пол и просочилась сквозь камень. И нити загудели тревожно, предупреждая.

Поздно.

Всё будет…

Кая облизала губы.

Думай.

Нельзя позволить… нельзя навредить источнику.

Как?

Удар будет один и… но и одного хватит, если знать, как бить. Жаль, ножа нет, хотя… и к лучшему. Такую тварь ножом не возьмёшь.

А чем?

Сгорбиться. Слабых не бьют. Слабых презирают. Плечи ниже и чтобы дрожали. Даже если Белава не увидит эту дрожь, то почувствует. Люди чувствуют чужую слабость. Руки… что у Каи есть?

Только руки.

Капля чужого страха.

И сила.

Сила, с которой Кая не умеет управляться.

— Давай, девочка, позови его.

— Как?

— Как-нибудь… пусть раскроется. Или можешь не звать, я сама. На твою кровь он откликнется.

А вот у Белавы нож имелся. Она его к горлу Каи приставила. Маленький. Наверняка красивый… у неё все было красивым. И это раздражало. Кая уцепилась за раздражение.

Сила…

— Зови!

— Зову…

Золотые нити плясали и подрагивали, они шевелились, ощущая… что? Страх? Нет, Кая не боялась. Хотя… палец коснулся пальца, соскользнул, пытаясь отцепить тонкую ниточку, что прилипла к коже намертво. И ещё раз… и получилось.

Всё будет…

Будет всё.

— Ближе, — Кая заставила себя говорить очень тихо и всхлипнуть, и голос дрогнул.

— Страшно?

— Д-да…

Нет.

Но капля страха, пробравшись сквозь кожу, заставляет сердце стучать быстрее. Страх иногда полезен и даже нужен. Как вот сейчас. Скомкать его, смять и… дальше?

Толчок в спину.

Будет?

Всё?

— Давай, девочка… времени не осталось… слышишь шаги? Сюда уже идут.

Кая не слышала.

Кая сделала вдох, и золотая сила потянулась к ней, окутывая и опутывая. Она не обещала защиты, она… она просто была. Здесь и сейчас. Как была сама Кая.

И не только она.

Гончая появилась за спиной Белавы. Выросла из пустоты. Пусть не такая большая, как у волхва, но и не маленькая. Кая ощущала её и даже видела себя её глазами.

Рано.

Нож у горла слишком близко. И медлить Белава не станет. Надо…

— Ближе, — Кая сама потянулась к источнику. — Мне надо его коснуться…

Сомнение. И всё-таки тычок в спину.

И клинок снова прижимается к шее.

— Если хочешь жить…

Ложь.

Ложь смердит, как и сама Белава. И теперь Кая чувствует этот запах, терпкий, сладковатый, то ли падаль, то ли плесень, то ли та земля с белыми нитями-перьями. Но руки дотягиваются до коры, которая вспыхивает и отзывается дрожью золота.

Всё?

Почти.

Кая разминает чужой страх, а потом, поддавшись порыву, вливает в него силу из источника. Столько, сколько получается… и не только силу. Она закрывает глаза, вытягивая и собственный страх.

Буря.

Ветер, который не воет — ревет голосом раненого зверя. И бьется, стучит, пробует на прочность стену. И Крыс нервно расхаживает, проверяя узлы-амулеты. Его беспокойство нарастает. И он не выдерживает, поворачивается к Кае. Лицо его искажено гневом:

— Ты… ты притащила за собой бурю!

Откуда это воспоминание? Кая не знала. Но оно появилось.

В нём сам Крыс куда ужаснее ветра. И его глаза с блестящими белками и тонкими черными точками зрачков. Пальцы, что сжимают горло, и если сдавят, то шея треснет.

Страх…

И сизый лед почти затягивает щель в стене. А рядом, с той стороны, ходит кто-то. Кто-то огромный и пахнущий зверем. И уже другая рука зажимает рот.

— Тихо сиди, — Корноух касается губами уха. — Тихо-тихо… он уйдёт. Надо подождать.

Но зверь не уходит. А щель в Стене — не щель. Тупик. И до другой — час по полустертой на льду тропе, где они с Корноухом — легкая добыча.

Это Кая помнит.

Хорошо помнит. И что просидели они там до темноты, и даже дольше, потому что зверь чуял их запах и не хотел уходить. А потом как крались к другому прохожу, и сердце билось о ребра, и в каждой тени виделась смерть…