Кровь зимы (СИ), стр. 39
— Нет. Я сама справлюсь.
— Завтра с утра снимем мерки. Не дело это, когда княгиня чужих обносках ходит. Платье… на утро прикажу подобрать что-то из моего или Белавы, она тебе ближе по фигуре…
— Я не хочу платье, — Кая представила, как она будет двигаться во всех этих платьях в пол, с длиннющими рукавами. Ей и нынешний наряд, довольно простой, по сравнению с тем, что был на Велиславе Изяславовне, казался неудобным. — Я…
— Платье всё одно нужно будет. Сейчас взгляды стали много… свободнее. И с учетом твоего воспитания, как и положения, многие закроют глаза, если ты выберешь мужской наряд, но вот в Думу или во дворец к Великому князю являться в таком виде не след. Как и встречать гостей. Правила…
Кая кивнула.
Ладно.
Крыс говорил, что упорствовать стоит в вещах, которые действительно важны.
— Вот и хорошо… служанок тоже подберем завтра. Сама посмотришь, кто тебе глянется. Сильно им не доверяй, но и одной тебе будет сложно.
— Я привыкла…
— Привычки придётся менять. Ты же не станешь сама мести полы или вон белье на кровати менять? Можно, безусловно, ты в своем праве, но у княгини Скопиной есть дела и поважнее…
Смеется?
Пусть.
Кая кивнула.
— Отдыхай… — Велислава Изяславовна вышла и снова напомнил. — Дверь. Не открывай.
А засов имелся. И серьезный такой. Кая задвинула его не без труда. И к окну подошла. Решетки? Надо же… это княжеские покои или тюрьма? Если и так, то комфортная.
— Что скажешь? — спросила она у гончей.
— Р-ра, — та выплыла в мир туманом и, превратившись в уже довольно рослого зверя, ткнулась в колени. Язык скользнул по руке, и прикосновение это было очень даже реальным.
— Вот и я так думаю, — Кая почесала за ушами. — Она много говорит. И наверное, даже не врёт. Или почти не врёт.
Но это не значит, что ей стоит верить.
Глава 21
Глава 21
Ночь.
Ночь — время не для всех.
Ночью Ветра обретают голос, и по мостовой вьется позёмка. Танцует, порой складываясь в фигуру то ли женщины, то ли девочки… одни говорят, что она прекрасна, другие, наоборот, клянутся, что ужасней не видали. И всяк описывает по-своему.
Но сходятся, что если заметит она, то шагнет, окажется рядом, заглянет в глаза и вытянет душу из тела.
Врут.
Крыс говорил, что нет никакой Предвестницы, что всё это блажь… а была бы, кто б о ней говорил? Крысу Кая верила больше.
И темноте.
Здесь она иная. Густая, тягучая и тёплая, пахнущая пылью. Кая не собиралась засыпать. Надолго. Она бы вовсе не ложилась, но потом подумала, что без сна и пары дней не протянет. А значит, надо. Но вот огромная кровать на резных ножках ей не понравилась. Кая обошла её дважды, а гончая, запрыгнув на перины, потопталась по ним изрядно. Фыркнула и соскочила.
От перин тоже пахло пылью.
А вот маленький диванчик, обтянутый желтым сафьяном, подошел. Кая легла, закрыла глаза, сказав:
— Охраняй.
И мокрый нос коснулся пальцев.
Сон…
Сон был муторным.
Сперва ничего-то, обычная суета, когда то ли бежишь, то ли падаешь куда-то. Почти просыпаешься, чтобы встряхнуться и вернуться в сон. А потом он изменился. Резко.
Снова зал. Свет. Коридоры. Такие, знакомые. Теперь знакомые. Лестница. Эту лестницу ни с чем не спутаешь. Она свивается каменными кольцами, прижимаясь к стене башни и тянется вниз. Кая идёт по ней.
Она не одна.
Кто-то держит за руку.
— Не бойся… главное — не бойся, — этот человек всё повторял, не веря, что Кая вовсе и не боится.
Чего?
И зачем ей бояться?
Она хотела спросить, но сон вязкий. А вот камень под пальцами она ощущает как настоящий. Кая ощупывает его, каждую трещину, будто в них ответ.
Или зацепка?
За что она цепляется? За память? Стоило подумать, и сознание раздвоилось. Часть его осознавала, что Кая спит. И смотрела словно со стороны. А часть продолжала существовать в этом сне.
Только уже не на лестнице. Место изменилось. Зал? Нет… коридор. И приоткрытая дверь, возле которой Кая застыла, не решаясь переступить порог.
— Я видел, как вы говорили… — в мужском голосе слышатся раздражённые ноты. — Она была здесь. Не спорь!
— Не спорю. Но это и её дом.
Женщина отвечала спокойно.
— Она Скопина…
Под руками Каи камень, но и этот отличается. Он гладкий, домашний и теплый. И пахнет от него не сыростью подвала, а чем-то хорошим. А мужчина злится.
— Нет. Она никогда не была Скопиной! Алтарь её не принял!
— Как и меня. Хотя нет… ты ему меня даже не показал.
Камень сменяется металлом. Голем замер у входа в комнату. Когти втянуты, фигура застывшая, но там, под броней, бьется, трепещет сердце из силы. Кая её чувствует.
— Жалеешь? — женщина задаёт вопрос.
— О чём?
— О том, что женился на мне?
Тишина.
Такая длинная-длинная… тягучая… и её нельзя нарушать.
— Ты…
— Жалеешь, — женщина умеет делать выводы. И уже не спрашивает. — Тогда отпусти.
— Я тебя не держу.
— Держишь.
— Это моя дочь.
— Её место не здесь.
— Нет, её место именно здесь! — он срывается на крик, и в какой-то момент становится страшно. И Кая прижимается к железной ноге голема, обхватывая её руками.
Память, память… не упустить бы. Может, если Кая поймет, что здесь случилось, то сумеет разобраться и в том, что произошло здесь в тот вечер, когда все исчезли?
— Её кровь — моя кровь… — мужчина говорит жестко. — И я не позволю украсть её!
— Но её кровь — и моя кровь, — голос женщины снова меняется, теперь он журчит, как река. — И не ты ли клялся, что отпустишь нас по первому слову?
— Я не знал, что…
— Что я захочу уйти?
— Я запутался, — а теперь это прозвучало донельзя жалобно. — Почему так? О чём ты с ней говорила?
И снова жестко. Он словно ухватился за то, понятное, объяснимое, что подпитывало его злость.
— Молчишь? Почему молчишь? Она ведь тебя не любит… она не хотела этого брака! Отговаривала! Грозилась! Ты знаешь, что мне пришлось отдать ей, чтобы она замолчала… чтобы позволила нам быть вместе!
— Но она была права, так? Только ты, как ледяной волк, скорее отгрызешь себе лапу, чем покоришься… признаешь её правоту.
— Ведьма…
— Не надо, — и столько тоски прозвучало. — Всё уже почти предопределено.
— Почти? Ты видела? Что ты видела? Не молчи! — этот голос напугал до оборвавшегося сердца. — Ну же! Почему ты не можешь просто взять и сказать? Нормально! Мне это надоело! Видят боги, я пытался… я вез тебя сюда… я дал тебе дом, я…
— Ты забрал у меня дом.
— Ту хижину⁈ Посмотри! Оглянись! В твоем распоряжении Бастион! Да многие мечтают оказаться на твоем месте, а ты…
— А я последовала за тобой. Я оставила свою семью. И свой народ. Место, где меня берегли. Любили. И где не пытались сделать из меня кого-то другого.
— Ты ещёи упрекаешь меня?
— Нет. Я просто говорю.
— Здесь тепло! И спокойно! Стены защищают и от ветров, и от тварей! Ты ешь досыта! Ты носишь наряды, о которых в твоей дыре и не слышали! Вокруг тебя слуги, готовые исполнить любой приказ…
— И рассказать о каждом моём шаге.
— Ради безопасности.
— И мне нельзя выходить из дома одной.
— Ради…
— И с тобой нельзя, потому что тебя нет или же ты занят. Или тебя привечают в другом доме, в котором меня не ждут. И ты уходишь туда…
— Мне нужно поддерживать связи! Свет для этого и нужен.
— А возвращаешься, хмельной и веселый. Ты приносишь с собой чужие запахи, запахи женщин…
— Хватит! — этот крик заставляет отступить. — Я… да, я ошибся! Я думал, что смогу… что сделаю из тебя нормальную женщину!
— А я была не нормальной?
— Для своего мира — да. А здесь… здесь от женщины ждут иного. И я понимаю, что ты хочешь уйти. И почему. И это лучший выход. Признаю. Пусть. Я готов. Но Мира останется. Это решено.
Опять становится тихо.
И воспоминание тает, как и железо под рукой. Почему-то удаётся ухватить странность — железо не согрелось от прикосновения. Напротив, оно остывало под рукой.