Кровь зимы (СИ), стр. 24

Полезное колечко, однако.

Кая нежно погладила его. И ступила на тропу.

Не одна. Впереди, указывая дорогу и проверяя её на прочность, скользнула тень гончей. И Кае оставалось лишь идти следом. Шаг. И ещё. И ощущение, что мир вокруг становится глуше. Нет, Кая все ещё в храме, только этот храм будто бы вовне. А она… она идет. Мимо богов, которых множество, но теперь она видит, насколько они… разные?

Статуи Лады и Лели белеют, даже светятся.

И застыл грозный воин-Перун. Над ним дрожит алое марево огня. Замер, окруженный зверьем Велес, и тут уж марево-полог над всеми дрожит… как и над Ярилом, который и в мраморном обличье хорош.

И вот над Макошью, что прядет нити…

И над Сварогом, молот которого пульсирует силой… но были и другие, ослабевшие, покрытые то ли паутиной, то ли трещинами. Иные и вовсе словно расколотые, начавшие рассыпаться.

Сколько их⁈ И чем дальше вела дорога, тем больше мелькало мертвых статуй. И тем жутче становилось. Они… они ведь были.

Боги?

Конечно. Если в храме нашлось место.

Перед некоторыми из статуй лежали подношения, а перед всеми дымились курильницы. И белесый дым обнимался, обволакивал мертвый камень, чтобы стечь с него на пол.

Но тропа вела.

К… кому?

— … ты хоть понимаешь, что натворил, бестолочь? — этот резкий голос заставил туманную нить вытянуться струной, и она, будто зацепившись за что-то, дернула, вырывая Каю в совсем другое место. Здесь тоже был камень.

Зал?

Только без богов.

А вот люди имелись. Старик в белоснежных одеяниях. И борода у него тоже была белой, и волосы, прихваченные расшитою лентой.

Белым был и ковер.

Нет, не ковер — шкура Снежного зверя, столь огромного, что и представить себе его сложно. Плащ из серебристых лис свисал со спинки кресла, которое больше напоминало трон.

Да и…

Странное место.

Странный человек. Наверняка, очень важный, если давешний волхв стоит перед ним навытяжку.

— Я поступил так, как должно.

— Инструкция предписывает иное, — старик стоял у стола.

У Крыса тоже столы имелись, но этот… этот был огромным. Больше всех Крысовых, если их вместе составить. И красивым. Как и все-то здесь.

Гончая заворчала, но Кая прижала палец к губам, и Велесов подарок послушно замолчал, а после, будто догадавшись, что торчать здесь придется долго, растянулся у ног.

— А теперь будут проблемы… если девчонку признают, то храму придется подтвердить её происхождение и немедля. Ты на это рассчитывал?

— Я…

— На это, конечно. Я знаю тебя, мальчик мой, — голос старика стал мягче. — Знаю лучше, чем кто бы то ни было, но… ты горд, но не горделив. Силен. Славен. Молод. И полон иллюзий. Ты хочешь поступать правильно и благородно, не понимая, насколько это порой опасно. И не только для тебя.

Старик бос.

Но ноги его утопают в густой шерсти Снежного зверя. А вот руки он сцепил перед собой. И взгляд… неласковый взгляд. Пустой, как… мертвый лёд.

— И что мне следовало делать?

— То, что ты должен был. Привезти девочку на базу. Передать в руки тех, кто сумел бы решить проблему.

— Убить? Не надо, наставник, — волхв разогнулся. — Я ведь шел сюда защищать людей. И клятву давал. И эта клятва не имеет иного прочтения. Всех людей…

— Она не совсем человек.

— Если это так, то бояться нечего. Если она не человек, боги её не примут, — сказано это было жестко и прямо, вот только старика не убедило. Он вздохнул и сказал:

— Боги порой бывают так же слепы, как и люди… — он оперся на подлокотник кресла и, обойдя его за спинкой, сел. А вот волхв остался стоять. — Ты понимаешь, что эта девочка может уничтожить мир?

— Вы и вправду верите в пророчество?

— А ты не веришь? Впрочем, не отвечай. Юность на то и юность, чтобы ставить под сомнения известные истины… — вздох. И снова пальцы, сцепленные уже над столом. Кожа старика темна, покрыта морщинами, а синие узоры татуировок почти стерлись.

Сколько ему лет?

Больше, чем Крысу… кажется, больше, чем всем, кого Кая знала. Хотя и знала она не так, чтобы многих. И в целом-то в Трущобах долгожителей не бывает.

— Присаживайся. Вон, возьми себе стул. Будем думать, что делать дальше… непростая задача. Из храма я мог бы забрать её своей волей, словом, никому ничего не объясняя… а теперь вот не выйдет.

— Вы не злитесь?

— А смысл? И если подумать, то пророчества произносятся как раз для того, чтобы быть исполненными. И ты, и эта девочка — не более, чем песчинки в руках судьбы, пусть и звучит это донельзя пафосно. Не в силах человеческих изменить грядущее.

— Но?

— Но в силах подготовиться к тому, что будет.

— К гибели мира?

— И к ней в том числе… Ведь если слово было сказано, то слово будет исполнено. Но только глупцы понимают пророчества буквально. Что есть гибель мира? Да сядь куда-нибудь. Вымахала оглобля… — старик махнул рукой, и волхв послушно отступил к стене, чтобы устроиться прямо на полу. Ну да, те резные стульчики, что стояли у этой стены на вес доспеха не рассчитаны.

— Ну… мир погибнет, — сказал Белогор несколько растерянно. — Если сказано, что погибнет. То умрет. Разве не так? Разрушится. Перестанет существовать?

Старик склонил голову, и в глазах его почудилась насмешка.

— И как к этому можно подготовиться? К смерти мира? Если он погибнет, то и мы все… вообще все! — волхв поднялся, но что-то заскрипела. — Тьма и бездна! Опять заедает! Извините, наставник.

— Белогор, порой мне снова хочется взяться за розги и хорошенько тебя выпороть.

— Вы меня никогда не пороли.

— А зря. Глядишь, думать начал бы. Три дня тому ты подал докладную своему батюшке.

— Я…

— Не лги. И не делай вид, что это случайно. Ты уже не отрок, пора бы отвечать за свои деяния, не прикрывая их красивыми словами о долге и обязательствах. Я читал. Весьма… толково, я бы сказал. И да, когда твой отец спросил, что я думаю, я ответил, что ты прав. Во всём прав, кроме того, что информации у тебя маловато. И потому проблему ты недооцениваешь. За последние две сотни лет мы наблюдаем снижение численности людей в Бастионах…

— Не только там, — Белогор поднял голову.

— Поясни.

— Дома, наставник. Когда-то людей было столько, что они не боялись селиться у самой стены. А теперь эти дома пустуют. Хорошие. Крепкие. И никому не нужные. В Трущобах больше не ютятся, как это было описано в старых книгах, когда несколько семей забивают одну конуру. Нет, там теперь просторно. И безлюдно. Так что просто снижение численности. Во всём городе.

Жрец не ответил сразу.

Задумался, коснулся подбородка.

— Реже рождаются дети, — продолжил Белогор, и теперь говорил зло и с силой. — А если речь идет о высоких родах, то дети с благословенной кровью. Сословием ниже — просто здоровые, способные пережить первую Зиму. И даже сила источника не способна исцелить многие болезни. Вы это знаете.

— Куда удивительней, что и ты это знаешь.

— Я…

— Матушка твоя подсобила, — жрец кивнул. — Может, и не нарочно. Не кривись, тут нет секрета. И не обязана она молчать. И без того довольно тех, кто молчит. И да, вы оба правы. Есть и такая беда. Род человеческий слабеет. И вот теперь, Белогор, ответь. Разве этот мир уже не гибнет?

— Не знаю.

— Знаешь. Просто тебе страшно. Как многим. Мир болен. И болезнь эта давно поселилась в его теле. Она точит его год за годом, век за веком… и убьет. Рано или поздно. И вот эта гибель мира, как мне чудится, будет конечной. Невозвратной.

— Я не понимаю, наставник. Простите, но не понимаю.

— Я и сам, признаться, не до конца… в последнее время тяжкие сны вижу, — старик положил руку на сердце. — В них зима. И холод. И серые пустоши, мертвые пустоши, настолько мертвые, что и карачуновым тварям на них места нету. Неоткуда им взяться-то, тварям, если люди исчезли… сердце давит.

— А целительницы…

— Врут, что в порядке.

— Врут…

— Тише, мальчик мой. Тише… все врут. И у всех на то свои резоны. Так что не удивляйся, если однажды скажут, что жизненный путь мой прервался.