Кровь зимы (СИ), стр. 17
И страх.
И ненависть.
И то, что душа начала меняться. Если страх с ненавистью ещё простят, то при малейшем подозрении на перемены, синеватые стальные клыки просто вцепятся в глотку.
Гончая чихнула и заворчала.
— Тише, девочка… мне тут тоже не нравится. Что скажешь?
А ещё говорят, что погонщика связывают с тварью особым словом. И это слово позволяет ему понимать… всё понимать… а те, в чьих жилах течет Велесова кровь, и вовсе способны видеть глазами тварей, слышать ушами их и даже, при нужде, самим оборачиваться.
В последнее Кая не слишком верила.
— Вот так, умница… не он?
— Я…
— Кто здесь ещё?
— Никого!
— Кто…
— Никого, — голос Корноухого сиплый. — Нет здесь никого… это моя нора! Моя!
Цок-цок…
— Может, я и приводил сюда… баб приводил! Но давно! Раньше!
— Врать нехорошо. Клим, выведи его. Передай Рудому. Но чтоб аккуратно. Узнаю, что вы за старое взялись, разговор иным будет.
— Да, командир…
— Я сказал. Серьезно, Клим. Чтоб ни царапины, ни синяка. Ясно?
— А…
— Пакуйте. В храме побеседуем.
Странный он.
Не то, чтобы Кае случалось встречаться с волхвами. Скорее наоборот, вся её предыдущая жизнь была построена так, чтобы не встречаться с волхвами. Но ведь всё равно странный.
Цок-цок…
— Что, девочка? Тоже чуешь? — а вот когда Клим ушёл, что-то снова изменилось. — Согласен. Это не остатки запаха из-за стены… это другое…
Тихое ворчание стало ответом.
— Спокойно. Давай вдвоём поработаем… ты да я… не спеши. Вот, умница…
Кая задержала дыхание.
Поможет?
Или…
Цок…
Кая теперь слышала не только это цоконье, когтей о камень, но и дыхание тех двоих. И стук их сердец. Такой ровный и… одновременный? Нет, у гончей сердце стучит быстрее человеческого, чаще. Однако при этом оба ритма сплетаются в один рисунок.
Даже красиво.
— Аккуратно… и что у нас здесь?
Найдут?
Найдут… и что тогда? Бежать? Некуда. Сейчас… нет. Дышать. Ровно. Спокойно… думать… что придумать? Она… документов нет. Странно, что у Корноухого есть.
Или не странно?
Если он родился там? Выше. Дальше. Где горят газовые фонари, а полицейские автоматоны следят за порядком. Где у людей есть дом, сад и розы в кадке…
Цок-цок. И ближе. Ближе. Тварь кружит по норе. А человек стоит. Смотрит? Наверняка. Глаз не спускает. Кая бы точно не спускала.
— И тут… надо же… неплохо. Вот знаешь, что меня удивляет? — голос тихий, ласковый даже. — Откуда тебе знать? Ты ж тварь бессловесная, но тем и лучше. Никому не расскажешь, что крамолу несу. Так вот…
Дверь хлопнула. Уходят? В коридор? Дальше? Но голос все одно слышен.
— Если отрешиться от нищеты, которая здесь повсюду, то…
Цок-цок.
— Мы увидим вполне добротные здания. Обрати внимание, насколько толстые здесь стены. Надёжные. Сквозь них дыхание зимы не ощущается. А внутри? Сколько здесь комнат? Две? Три? Пять? Даже сказать сложно.
Кая и сама не могла бы ответить на этот вопрос.
Вообще в Трущобах не принято было задавать вопросы. Но кажется, не только в Трущобах, если этот разговаривает с гончей.
— Остальные завалены хламом, будто и не нужны… но дальше по коридору другие двери, за ними другие квартиры. Много квартир и много комнат. А человек вот один. И ведь не единичный случай. И знаешь, о чём это заставляет думать?
Тихое рычание было ответом.
— Правильно. О том, что когда-то, возможно, совсем недавно, здесь было куда больше людей.
Кая замерла.
— Чем ближе к стене, тем больше этой вот пустоты… что-то занимают вольники, что-то стража. Но в остальном… эти крысиные норы просто существуют. Стоят себе. Памятью. Предупреждением.
Рычание изменилось.
— Туда? — уточнил волхв. А потом Кая вдруг поняла, что они рядом. Вот совсем рядом. Что, пока она слушала этот голос, мягкий, вкрадчивый, волхв со своей тварью сумели подобраться к её убежищу. — Тут…
И сверху заскрежетало.
И звук этот резанул по нервам. Первым порывом было — бежать. Но куда? Стены и вправду плотные. Не прорвёшься.
Сквозь волхва?
Нет. Он сильнее. И явно обучен. А ещё гончая. Кая видела, что гончие могут сделать с тварью. И почему-то подумалось, что и с людьми они не станут церемониться.
Так.
Спокойно.
Паника — дурной советчик. Кровь унять и…
— Вот так… спокойно. Без глупостей… ты не шевелишься, она не трогает…
У твари стекала слюна.
Две нити. Слева и справа, тонкие, прозрачные, с пузырьком воздуха на конце.
У твари была крупная квадратная голова с брылами и розовым носом. И нос этот шевелился. У твари была короткая шерсть, тоже с пятнами, мелкими и крупными. А ещё красные глаза в складках кожи и висячие уши. И пахло от неё…
Не так, как от твари.
— И кто у нас тут?
Человек казался огромным, даже больше, чем гончая.
— Да уж… ты кто? — Кае протянули руку. — Давай, не бойся.
Гончая заворчала.
— Тише. Знаю. Надеюсь, в твоей голове нет места глупостям?
— К-каким?
— Без понятия. Например, напасть на меня?
— Я не дура.
— Отрадно слышать. Тогда Ровы бояться не след. Она хорошая девочка. Сидеть.
Гончая, пусть неохотно, но подчинилась.
— Цепляйся за руку. Давно лежишь? Ладно, не отвечай. Я уже понял, что вы тут не особо разговорчивые.
— Это смотря с кем, — Кая возразила из чистого упрямства.
— Согласен.
Прикасаться к волхву не хотелось. Но Кая вдруг поняла, что от долгого лежания тело оцепенело. И что без его помощи она, конечно, выберется, только выглядеть будет жалко.
Нелепо.
Почему-то не хотелось.
— Кая, — сказала она и, потянувшись, ухватилась за пальцы. Точнее за толстую шкуру боевой перчатки. Волхв легонько дёрнул, вытаскивая из норы, и она на долю мгновенья повисла на этой руке.
— Извини, — он поставил её. — Кая… сразу имя? Не прозвище?
Он был…
Он был. Это факт. Крыс говорил, что в жизни нужно оперировать фактами. Факт — её поймали, но… задержали ли?
— Я не верю в эти сказки.
— Что само по себе удивляет. Хорошо. Раз уж так, то можешь называть меня господин Белогор.
Господин? Кая хмыкнула и велела себе заткнуться. Пускай. Язык не отвалится.
— Что ты здесь делаешь, Кая?
Он был довольно крупным. И массивным. Правда, она тотчас сообразила, что это из-за доспеха. А вот доспех хорош. Такого даже в каталогах видеть не случалось.
— Прячусь, — Кая заставила себя отвести взгляд от черненого нагрудника с выбитым по краю узором. Ещё неправильно расценят.
— От кого же?
Его, кажется, забавляла ситуация.
— От вас.
— А есть причина прятаться от волхвов?
— Всегда есть причина прятаться.
Лица вот не разглядеть. Он не собирался откидывать мерцающую плёнку забрала. Да и голос из-за шлема выходил глуховатым.
— Извините, господин Белогор, но здесь, в Трущобах люди так привыкли. Сюда редко заглядывают с добром…
И на забрало не надо пялится. Лучше вовсе не смотреть на волхва. Тогда… на гончую? Тоже здоровая. Когда сидит, то голова вровень с лицом Каи получается. У гончей лапы толще, чем у Каи руки. И нос этот, розовато-белый, пятнистый, шевелится. И сама зверюга тянется к Кае, а потом, словно решившись, тычется в ладонь. И широкий язык скользит по пальцам.
Чтоб.
Кая руки ободрала, правда, так и не поняла, когда и где.
И этот язык, одновременно тёплый и влажный, собирает с рук грязь. Странное чувство. Смешное.
— Надо же… ты ей нравишься, — волхв коснулся шлема. — Кая, стало быть… имя красивое.
Собака выдохнула в руку и поддела мордой, будто хотела, чтобы Кая… что? Что ей надо? Пальцы сами скользнули по шкуре. И вовсе не железная. Теплая. Мягкая.
— И сама ты интересная… очень… так, а давай-ка кое-что проверим, а?
— Я не хочу…
Кая дёрнулась, но пальцы волхва крепко обхватили запястье.
— Это совсем не больно. Просто у моей девочки характер не самый добрый. А чтоб она к кому-то сама ластилась? Нет… это… это более чем интересно. И заслуживает внимания.