Предвестник (ЛП), стр. 92

— Я этого не говорила! — говорила, но не совсем так.

Он издает усталый вздох, который звучит так же тяжело, как начинают ощущаться мои шаги, когда в поле зрения появляется вход в бани.

— Я читаю между строк. — Он останавливается у двери и поворачивается ко мне. — Внутри никого нет.

Я пялюсь на него так, будто он заговорил на древнем языке.

— Чего?

— Я закрыл бани на Двенадцатидневье, — объясняет он. Его глаза горят так ярко, что почти светятся. В сумерках даже синева его радужек кажется серебряной. — Ты единственная, кому разрешено ими пользоваться до нового года. Даже недолгое купание пойдет на пользу, так что просто…

Он отводит от меня взгляд и хрипловато добавляет:

— Счастливого Двенадцатидневья.

— У меня для тебя ничего нет, никакого подарка, — повторяю я, почти бормоча. Он закрыл целый комплекс. Так нечестно. Я качаю головой, открывая рот, чтобы именно это и сказать.

Но Инквизитор продолжает:

— И они останутся закрытыми независимо от того, будешь ты ими пользоваться или нет. Так что для меня будет подарком, если ты, хотя бы один раз, позволишь мне сделать что-то для тебя.

Я прикусываю губу, не в силах сдержать улыбку. Она подкрадывается незаметно, прежде чем я успеваю ее подавить, растягивая уголок рта, как секрет, который я не смогла сохранить. Губу саднит там, где ее прикусили зубы, но эта легкая боль — ничто по сравнению с теплом, разливающимся по телу. Он сделал это для меня. Но закрыть весь комплекс? Это слишком эгоистично. Жест слишком экстравагантный для простого подарка. Но в одном я уверена точно: он упрям не меньше моего. Он действительно оставит их закрытыми.

Горят лишь несколько светильников, но Инквизитор включает дополнительный свет, освещая абсолютно пустую раздевалку. Теперь, когда мы внутри, меня охватывает другая тревога. Она сворачивается клубком внизу живота, затягиваясь все туже с каждым моим шагом вглубь купален. Я отгоняю ее и медленно плетусь за ним.

Проходя мимо стены, я провожу по ней пальцами, находя опору в гладком камне. Тупая боль в плечах напоминает, зачем мы вообще сюда пришли, но она больше не в центре моего внимания.

Мой взгляд скользит по широкой спине Инквизитора, идущего впереди. Он чувствует себя абсолютно комфортно в этом пустом пространстве, которое он освободил ради меня.

Я не знаю, хочу ли я, чтобы он ушел… или чтобы остался.

Но, прежде чем я успеваю это решить, он останавливается у небольшого лазарета и указывает на арочный проем впереди.

— Бассейны полностью в твоем распоряжении.

— Спасибо. — Я настолько поглощена тем фактом, что мы здесь вдвоем, наедине, что чуть не забываю это произнести.

Он кивает, включает лампу в лазарете и снимает китель. Повесив его, он тянется к жестянке на верхней полке, ткань его униформы натягивается на сильных плечах.

Пялиться неприлично. Я заставляю себя отвести от него взгляд и делаю шаг к одной из отполированных деревянных скамеек, стоящих между рядами шкафчиков, выстроившихся вдоль раздевалки. Помещение абсолютно пустое, дверца каждого шкафчика приоткрыта и готова к использованию. На крючках не видно ни одного полотенца, но ряд аккуратно сложенных полотенец лежит на длинном нагревательном камне у входа в бассейны.

Дверной проем дышит на меня. Пар клубится и рассеивается тонкими струйками, похожими на призрачные пальцы, которые зовут и манят, прежде чем растаять. Но кое-что, более сильное, пытается утянуть мое внимание в противоположную сторону. К свету, горящему в лазарете. Я хватаю чистое полотенце и сбрасываю тренировочную одежду так быстро, как только позволяет мое тело, каждые пару секунд оглядываясь через плечо, чтобы проверить, не смотрит ли Инквизитор.

Не смотрит.

И хорошо. Мне не нужно его внимание.

Но я проверяю еще разок, просто чтобы убедиться.

Он по-прежнему не смотрит, и я прогоняю укол разочарования.

Истощение въелось в кости, они как будто налились свинцом под кожей, мышцы дергаются при малейшем движении, будто они глубоко разочарованы моим жизненным выбором. Я уже должна была бы раздеться и помчаться навстречу обещанному облегчению.

Проблема в том, что я не уверена, хочу ли идти туда одна.

Нельзя усидеть на двух стульях.

Я заворачиваюсь в полотенце, и ноги несут меня обратно к лазарету, а не к пару. Я стучу в открытую дверь и сразу же отступаю на пару шагов назад, словно расстояние может уберечь меня от ошибки.

Мне бы просто развернуться и уйти, но Инквизитор поворачивается ко мне, его внимание приковано к открытой папке в руках. Его глаза поднимаются и замирают на моем полотенце. Я судорожно прижимаю его к себе, стараясь держать достаточно высоко, чтобы скрыть метку ворона на груди, пока его взгляд медленно скользит по моим ключицам, вверх по шее, чтобы наконец встретиться с моим.

Беги.

Так безопаснее.

Но я не хочу. Не в этот раз.

В этот раз я именно там, где хочу быть.

Но в груди все сжимается, а потом она приподнимается, чтобы вместить тупую, медленно нарастающую в ней боль.

Так я не выживу.

Именно так совершаются прекрасные, отчаянные ошибки. Те, которые нельзя исправить.

А может, я ошибаюсь. Может, переступить черту — это не слабость. Потому что для этого мне требуется больше сил, чем у меня есть.

Вопрос все равно царапает горло. Я выпаливаю его, пока он не разорвал меня на куски:

— Не составишь мне компанию?

Он так сосредоточен, что ему трудно дышать. Его грудь тяжело вздымается и опускается в раздумьях, словно он приказывает своему сердцу замедлиться. Но затем что-то меняется, черты его лица каменеют, взгляд становится отстраненным — он запирает все свои чувства на замок.

Но я успела это заметить. Это было, пусть всего мгновение.

— Когда ты в последний раз был в банях? — быстро спрашиваю я, давая заднюю со своим приглашением до того, как он решит, что я снова на него вешаюсь.

Именно это ты, блядь, и делала.

Я заталкиваю эту мысль в яму смущения, которая с каждой секундой становится все глубже.

— Полагаю, ты туда не ходишь из-за своих рудиментов…

Теперь я просто несу хуйню.

К счастью, он сжалился надо мной.

— Давно, — признается он.

— Когда ты только стал бессмертным? — предполагаю я.

Мускул играет на его заросшей щетиной челюсти. Мне невыносима мысль о том, что он будет здесь один, когда мог бы расслабиться. А он никогда не расслабляется. Ему это нужно не меньше, чем мне, но он качает головой, захлопывая папку, которую держит в руках и показывая, что тема закрыта.

— Я сделал это для тебя, чтобы ты могла чувствовать себя в безопасности.

Что-то екает глубоко внутри и оседает в том месте, которого тренировки никогда не касались.

— Мы оба взрослые люди, — мягко произношу я, — И ты уже видел… мою метку.

Он бросает взгляд на стол, закрывает глаза на долю секунды, а затем отмахивается от приглашения.

— Я буду здесь, если понадоблюсь. Прослежу, чтобы тебя никто не потревожил.

Одна. Но под присмотром. Довериться Инквизитору, чтобы он обеспечил мне и то, и другое. Он будет охранять дверь, но сам этот порог никогда не переступит. Вечно проводит одну и ту же черту.

И вдруг дистанция между нами становится невыносимо болезненной.

Я собираюсь уйти, но не могу удержаться, чтобы не прошептать:

— С тобой я всегда чувствую себя в безопасности.

Как только эти слова слетают с моих губ, я сразу жалею, что не могу забрать их обратно. Я даже не уверена, услышал ли он меня, и мне слишком страшно это проверить. Я краснею, и это признание гонит меня к купальням, где теперь мне придется бороться с желанием утопиться к херам, лишь бы больше никогда не посмотреть ему в глаза.

Зачем, ради всех семи кругов ада, я ему это ляпнула?

Надо было просто промолчать. Или отшутиться. Сделать хоть что-то, что сохранило бы неприкосновенным хрупкий баланс между нами. Что напомнило бы нам обоим: мы только партнеры по тренировкам и вынужденные союзники, и ничего больше.