Предвестник (ЛП), стр. 71

Я все еще прижимаюсь лбом к стеклу, когда дверь за моей спиной снова открывается.

— Вы тоже пришли сказать мне, что это не моя вина, Эдриан? — спрашиваю я, не оборачиваясь.

Но отвечает не Эдриан.

— Нет, не за этим. Потому что мы оба знаем, что это неправда.

Я резко оборачиваюсь на знакомый голос, и мир кренится у меня под ногами.

Он в чистой рубашке, но штаны обгорели и перепачканы кровью. В одной руке он держит банку с мазью, а в другой — книгу.

Инквизитор.

Стоит в дверях.

Разговаривает со мной.

Живой.

ГЛАВА 22

Мир все еще разбит вдребезги, а Инквизитор прислоняется к дверному косяку и заставляет себя слегка улыбнуться, но улыбка не доходит до его измученных глаз.

— Ты не закричала. Талиесин будет разочарован.

Я пялюсь на него. Моя кожа стягивается, словно она мне не по размеру.

Мертв. Он не может здесь стоять. Он умер у меня на руках.

Мои мысли буксуют, пытаясь найти подвох, доказательство того, что у меня галлюцинации. Но в очаге все еще потрескивает огонь, а перед ним валяются мои грязные сапоги и его окровавленная туника.

Это нереально. Он нереален.

— Скажи что-нибудь, — бормочет призрак, словно я какой-то дикий зверь, к которому нужно подбираться с осторожностью. — Ты начинаешь меня пугать.

Из меня вырывается сдавленный смех, тонкий, надломленный, неправильный и раздирающий горло. Оно сейчас похоже на пересохший колодец, со дна которого что-то вытащили.

Сузив от беспокойства глаза, он делает шаг в комнату, и бросает банку с мазью и книгу на кровать. Они приземляются с мягким стуком и по стеганому одеялу пробегает рябь от их веса. Как будто они настоящие. Но он не может…

Нет.

Я сплю. Я отворачиваюсь и, чтобы устоять на ногах, прижимаю ладонь к оконному стеклу. Но прохладное стекло только вызывает дрожь во всем теле, которая совсем не помогает мне проснуться. Это не сон. Он не может быть…

Во всем этом нет никакого смысла.

— Ты мертв.

Мне нужно сказать это вслух. Даже, если это кажется одновременно и неоспоримым, и сомнительным.

На один удар сердца слова повисают между нами.

И потом то-существо-которое-не-может-быть-Инквизитором-но-ебать-как-жутко-его-изображает поднимает голову и встречается со мной взглядом.

— Я был мертв.

В моем животе разверзается бездна. Вернее, мой живот просто проваливается куда-то внутрь, и это ощущение такое резкое, что у меня перехватывает дыхание, а все остальное вокруг расплывается, оставляя лишь этот короткий ответ.

Был.

Но я все еще вижу его смерть. Его тело, бьющееся в конвульсиях. Скользкое и теплое лезвие в моей ладони. Кровь, такая темная, что кажется почти черной, впитывающуюся в грязь под моими коленями. Ее медный привкус, смешивающийся с дымом, и тошноту, скручивающую желудок. Его тяжесть в моих руках.

Я все еще чувствую ноющую боль в мышцах.

А теперь он стоит передо мной.

Я так много потеряла сегодня. Неудивительно, что меня покидает заодно и рассудок.

Не в силах вынести это, я отвожу взгляд и смотрю на кровать, на то место, где на безупречно гладких простынях книга оставила вмятину. Если это реально…

Я снова заставляю себя посмотреть на него. Волосы, стянутые на затылке, все еще влажные, словно вымыты в спешке. Лицо и руки оттерты докрасна, но на пальцах кое-где все еще темнеет сажа, а под ухом виднеется темный, багровый след. Узоры на его коже смягчились, снова превратившись в серебристо-белые шрамы. На нем чистая белая рубашка, воротник расстегнут так, как никогда не позволяла униформа. Но плотные штаны затвердели от засохшей крови и изъедены рваными подпалинами по краям.

Я делаю медленный шаг от окна, затем, пока не растеряла смелость — еще один. Продолжаю идти, хотя внутри все сжимается, словно я иду к краю пропасти, а не к живому мужчине.

Инквизитор напрягается, когда я протягиваю дрожащую руку и замираю, меньше чем в дюйме от его груди.

Если я прикоснусь к нему, он исчезнет.

Так уж это устроено. Призраки растворяются от прикосновения. Галлюцинации не выдерживают столкновения с реальностью. Я не вынесу, если все это окажется лишь жестокой шуткой моего разума. Только не после всего остального.

Его лицо остается непроницаемым, пока он наблюдает за мной, но это его лицо.

Его глаза, того же зимне-синего цвета под темными ресницами. Его нос, все еще слегка искривленный. Его губы — сжаты в ту самую нетерпеливую линию, которая появляется, когда он пытается сдержаться.

— Если ты призрак… — бормочу я. Мои пальцы зависают так близко, что, клянусь, я чувствую жар его тела. Я не могу заставить себя преодолеть последнюю долю дюйма.

Инквизитор вздыхает и этот хриплый звук прошивает меня насквозь, а он хватает мою руку, чтобы самому сократить дистанцию.

У него теплые и мозолистые пальцы. Я ахаю и инстинктивно дергаюсь назад, но он меня не отпускает. Он плотно прижимает мою ладонь к своей груди. Тело под ней не растворяется. Большим пальцем он проводит один раз по тыльной стороне моей руки. Очень медленно и осторожно.

Бросая мне вызов почувствовать это. Почувствовать его.

Его тепло проникает под мою кожу, а под ладонью бьется сердце.

Сильно. Размеренно. Оно живое.

Мое собственное сердце запинается, а затем дико ускоряется, чуть не выскакивая из груди. Этого не может быть. Это нечестно.

Я выдергиваю руку, но только для того, чтобы впиться пальцами в его предплечье и ущипнуть.

— Блядь. — Подавляя вскрик, Инквизитор фыркает, но не останавливает меня.

Я задираю его рукав, ища ожоги от костра, волдыри, которые уже начали вздуваться, когда он умер.

Теперь там ничего нет.

Ни ожогов. Ни шрамов. Просто нормальная, здоровая кожа, если не считать еще одного скопления тех странных узоров, что он прячет.

Что-то хрупкое вспыхивает у меня в груди. Глупая, предательская искра надежды, которой я не заслуживаю. На языке вертится тысяча отчаянных, нелепых и страшных вопросов. Но я их не задаю. Вместо этого мой голос ломается, произнося одно-единственное имя:

— Кирен?

Инквизитор напрягается. Сожаление мелькает на его лице и мгновенно исчезает, гася искру надежды. Фатальность этого взгляда тяжелым грузом оседает в моих костях.

Кирен мертв.

Мне не следовало даже спрашивать.

И уж точно, блядь, не следовало надеяться.

Инквизитор переминается с ноги на ногу, словно собирается подойти ближе, потянуться ко мне. Пространство между нами сжимается, пронизанное обещанием утешения.

Но его руки остаются опущенными вдоль тела.

— Он не был таким, как я.

Не был.

Странно, как одно-единственное слово может звучать так бесповоротно.

Пошатываясь, я отступаю на шаг, отчаянно нуждаясь в дистанции между нами, но тут у меня подкашиваются колени. Ноги пронзает боль, разрывая ткани и мышцы, как будто огонь все еще не закончил со мной. Комната кренится набок.

Он ловит меня прежде, чем я падаю на пол.

— Я держу тебя, — бормочет он, его губы слишком близко к моему уху.

Возвращает меня в реальность. Снова спасает. За это мне хочется его возненавидеть.

— Я в порядке, — цежу я сквозь стиснутые зубы.

Он не утруждает себя спорами. Он просто подхватывает меня на руки, с бесящей легкостью, прямо как тогда, на поляне.

Но я не собираюсь убегать от этого. Чем бы это ни было.

Инквизитор опускает меня на край кровати и тянется к стеклянной банке с мазью.

— Нужно обработать твои ожоги.

Я издаю слабый звук протеста, который умирает у меня в горле, когда он опускается передо мной на колени.

Он откручивает крышку. Горький лекарственный запах настолько едкий, что я чувствую его на вкус, но его пальцы замирают над моей кожей. Выжидая.

— Вессика сказала, ты не хочешь, чтобы тебя трогал чужой человек, — тихо произносит он.