Выжившие, стр. 28
Вспоминаю вчерашний разговор с Натаном, его беспомощный взгляд. Я не хочу использовать его слова, чтобы состряпать кричащий заголовок.
– Послушай, если мы выпустим это в печать сейчас, я не смогу продолжить расследование. Давай не будем торопиться. Я почти докопалась до настоящей истории, Ребекка, – смалодушничала я.
– Сколько тебе нужно?
– Неделя.
– У тебя ее нет. Статья нужна к субботнему выпуску.
Значит, у меня четыре дня. Как пить дать, не успею.
– Позвони мне после интервью, – дает указание Ребекка и вешает трубку.
Вспотевшими руками заталкиваю мобильник обратно в карман, в висках стучит кровь: после общения с нашим редактором я всегда на взводе.
Вытираю ладони о блузку и замечаю, что меня заслоняет чья-то тень. Поднимаю голову, щурясь против солнца: Натан Брасс собственной персоной, лицо в тени, стоит, широко расставив ноги, мрачный взгляд.
– Ты – журналистка! – выплюнул он как оскорбление.
Меня бросает в жар.
– Натан…
– Стерва! – желваки играют на скулах парня.
Меня не первый раз называют стервой, но, заслуженное, это слово обжигает.
– Ты… ты не так понял…
– Я прекрасно понял, что ты подлая журналюга, – рявкнул он, выдвинув челюсть вперед. – Хочешь использовать мою семью, чтобы написать сенсационную статейку!
Вспоминаю наш разговор у бассейна, как, переступая с ноги на ногу и потупив взгляд, он изливал мне душу. Уверена, между нами тогда промелькнула искра.
– Честное слово, я не…
– «У них были сложные отношения», – передразнивает он меня, повысив голос. – Да как ты смеешь?
– Я не собиралась об этом рассказывать… – оправдываюсь я, вспыхнув румянцем. – Хотела заставить редактора думать, что…
Я замолкаю, не зная, как объяснить. Солнце слепит, к глазам подступили слезы.
– Ты пообещала ей эксклюзив?
У меня нет ответа, потому что это именно то, чего ждет Ребекка.
– Да что ж вы за люди такие?! – Он качает головой, стиснув челюсти. Отворачивается от меня, словно ему тесно в моем присутствии, но так же внезапно поворачивается обратно и продолжает: – Когда самолет пропал, журналисты не оставляли мою мать в покое: накидывались с расспросами, если она выходила забрать молоко или в сад, чтобы развесить белье. Никуда не пойти, шторы на окнах, и те не могла открыть: сразу утыкался в лицо чей-то объектив. Сейчас все повторяется. Но ты… ты первая разыграла козырь с использованием родственных связей.
– Ничего я не разыгрывала. Честное слово, Натан! Ты не так понял!
Хочу взять его за руки, заставить смотреть мне в глаза – пусть увидит: я не лгу.
– Я приехала сюда разобраться, что случилось с моей сестрой.
– Правда? Я расскажу тебе, что случилось: отец разбил чертов самолет, как-то выбрался из него живым, и его так накрыло – выжил, когда все остальные умерли, – что готов был под землю уйти, лишь бы его не видели. Так себя винил, что два года прожил в какой-то дыре, ремонтировал бунгало в отеле у немца. Для него лучше это, чем возвращение к семье.
– Если он так сожалеет об этом, почему не говорит, где произошло крушение? – стараясь не выдавать чувств, спрашиваю я. – Почему не может вспомнить, где этот остров? Мое мнение: он лжет.
– Ты тоже лгунья, Эрин Холм. – На его лице напряжение, глаза покраснели, будто он плакал.
Я это заслужила, но отступать не собираюсь. Высоко подняв подбородок, выдерживаю его взгляд.
– Я не уйду, пока не услышу ответы.
– А придется.
– Натан, прошу…
– Уходи! – кричит он.
– Мне нужно всего несколько минут…
Он подходит ближе: широкая тень заслоняет меня полностью, я едва достаю макушкой ему до подбородка.
– Если придется отнести тебя к машине, я это сделаю.
Я думала, буду молить, уговаривать, кричать, но вижу, что он полон решимости не отступать. Закрылся от меня, словно на лицо опустили забрало.
Первая отвожу взгляд: все, провал, возможность упущена.
Придется уходить.
Я медлю. Меня трясет. Хочу бежать. Исчезнуть к черту с лица земли. Но, услышав голос Лори, спящий где-то внутри себя: «Неужели сдаешься? Вот так просто отступишь? Не узнаю тебя, Эрин», поворачиваю назад.
Парень на том же месте, смотрит.
– Извини, – чеканю я, – нравится тебе или нет, но я поговорю с твоим отцом.
Он качает головой.
– Не поговоришь.
– Я все равно пойду, попробуй останови. – Я обхожу его и целеустремленно иду к входу.
Он остается на месте, только кричит что-то вслед, но я не слушаю.
Ну все! Сейчас заставлю Майка Брасса говорить. Ради Лори. Ради меня.
Сжав кулаки, решительно иду по ярко освещенному коридору. Миную пустую инвалидную коляску, прохожу мимо поста администратора, который спрашивает вдогонку, к кому я пришла, и спешу прямо в комнату, где лежит пилот. Дверь наполовину открыта, я почти влетаю в комнату, напугав медсестру. Я не сразу замечаю, что она выкатывает из палаты какое-то медицинское оборудование.
– Вам сюда нельзя, – строго говорит она.
– Его сын мне разрешил, – лгу я.
Медсестра хмурится.
– Вы родственница?
– Хочу поговорить с Майком, я буквально на минутку.
Она смотрит на больничную кровать.
– Боюсь, вы…
И тут я понимаю.
Тело Майка Брасса скрыто белой простыней. Лицо тоже.
До меня доходит…
Я опоздала – он мертв.
Глава 28
Тогда | ЛОРИ
Сжав в кулаке нож, Дэниел провел лезвием по корявому стволу. Зазубрина обнажила зелено-белую плоть дерева.
Он отступил назад. Лицо саднит ожогами, проплешины на голове прикрыты оторванной от рубашки Джека полоской ткани.
– Четырнадцать дней, – объявил он, подсчитав зарубки.
Повернулся, посмотрел на Лори: встав коленями на плед, она меняла Сонни подгузник.
– Две недели, а мы до сих пор торчим на этом гребаном острове! – зло прорычал он, не сказав за весь день ни слова, вонзил нож в бревно и ринулся куда-то через поляну.
«Всего две недели?» – подумала Лори. Ей показалось, прошла целая вечность. На острове время ощущалось по-другому. Дни потеряли очертания, часы тянулись бесконечно: ежедневная рутина больше не перемежалась завтраком, обедом и ужином. Вместо этого они паслись на подножном корму: ели фрукты, изредка – рыбу, если Феликсу удавалось ее поймать.
На прошлой неделе Лори исполнилось двадцать восемь лет, но она потеряла счет дням и пропустила свой день рождения. Не на шутку тревожило, что вот так запросто размылись рамки привычной жизни.
Лори прилепила ярлычок подгузника и застегнула кнопки на рубашечке Сонни. В одноразовые подгузники девушка приноровилась подкладывать тряпки, которые потом стирала и развешивала сушиться на ветках. Это означало, что теперь каждого подгузника хватало на двенадцать часов, а если она меняла тряпки почаще – на сутки.
Сегодня малыш капризничал больше обычного, Лори не знала, что с ним: то ли не выспался, то ли голодный? Наклонившись к личику малыша, она прошептала, глядя в его темно-синие глаза:
– Что такое, детка? Что ты хочешь?
Сонни уставился на нее, оттопырив нижнюю губу, глаза на мокром месте.
– Что сделать, скажи? – молила Лори.
Холли уж наверняка догадалась бы.
«Я понятия не имею, что делать, и малыш это чувствует», – корила себя Лори.
Подхватив ребенка на руки, она решила его покачать – вдруг поможет? Резко встав на ноги, почувствовала головокружение, перед глазами пошли черные круги.
Когда-то она мечтала нянчить ребенка. Лори не хотела для себя другого будущего: свадьба, семья, четверо детей. Уютный беспорядок, громкая музыка, льющийся из открытых окон смех, детские рисунки на холодильнике, домашняя еда, полный любви и веселой суеты дом – все, чего она желала. Лори не стремилась сделать карьеру, добиться высокой должности и заработка или войти в деловой мир, открыть свое дело. Она всегда хотела заниматься домом, семьей, быть неработающей мамой – в наши дни это совсем не ценится. Женщины хотят бóльшего: и работать, и быть матерью; и готовить еду, и чтобы готовили для них. Лори целиком и полностью поддерживала такое желание других, но сама мечтала только о семье.