Без твоей любви этот мир не для меня (СИ), стр. 31
— Бабушка злая, — добавляет Марк. — Она на нас орёт. И еще дерётся…
— Бабушка устаёт, — говорю примирительно, хотя сама знаю — мама действительно может накричать и даже отвесить подзатыльник. — Побудете один день. Ну пожалуйста, ребят, мне очень нужно.
— Куда? — Платон смотрит на меня подозрительно.
— По делам, — отвечаю уклончиво. — Взрослые дела.
— Опять на работу? — Марк морщится.
— Да. На работу.
Платон вздыхает, смотрит на брата.
Они переглядываются, и я вижу — сдаются.
— Ладно, — бурчит Платон. — Но только на один день.
— На один, — киваю я. — Обещаю.
В машине Марк и Платон канючат всю дорогу. То им неудобно, то хотят есть, то Машка дышит на них.
Радует, что Ия сидит в наушниках, не слышит никого, а Маруська быстро и сладко засыпает в кресле.
— Я не буду у бабушки оставаться, — твердит Платон. — Она нас уложит спать в восемь.
— И заставит кашу есть, — подхватывает Марк.
— Каша полезная, — объясняю оптимистично.
— Не полезная. Противная, — «бекают» парни в унисон.
Вздыхаю. Смотрю на дорогу.
Водитель ведёт машину ровно, не отвлекаясь. Спасибо ему за это. Мои нервы и так на пределе.
— Ребята, — говорю я. — У бабушки будет хорошо. Я обещаю. Она вас любит.
— Не любит, — упрямо говорит Платон. — Она на нас орёт.
— Она кричит, потому что переживает, — пытаюсь объяснить поведение матери.
— А папа не кричит, — вставляет Марк.
Я замолкаю. Папа не кричит. Папа вообще другой. Сжимаю ручку сумочку, смотрю в окно.
Водитель бросает на меня короткий взгляд в зеркало заднего вида. Ничего не говорит. Хороший водитель.
Платон вдруг оживляется, садится прямо.
— Мам, а может, пусть лучше папа с нами посидит? — говорит сын. — Или мы к нему поедем. Познакомимся с Ваней. Поиграем.
При упоминании «нагуляша» Савки меня дёргает. Внутри всё переворачивается, становится холодно и жарко одновременно.
Сжимаю подлокотник.
— Нет, — отвечаю резко, слишком резко. — Не может быть и речи.
— Почему?
Платон смотрит на меня удивлённо.
— Он же наш брат.
— Я сказала — нет, — отрезаю холодно и отворачиваюсь к окну.
Платон и Марк переглядываются.
Ия снимает наушники, смотрит на меня — в глазах у неё что-то новое. Неодобрение. Или осуждение. Не хочу в этом разбираться.
Машина едет дальше. В салоне тихо.
Манька проснулась, но молчит, чувствуя напряжение.
Мать встречает нас на пороге. Стоит, сложив руки на груди, смотрит на внуков без особой радости.
— О, прикатила орда, — произносит мама без энтузиазма в голосе. — Здравствуйте, внуки.
— Здравствуйте, бабушка, — кисло хором отвечают Платон и Марк.
Машка тянет к ней руки:
— Баба! Баба!
Мать смягчается, берёт Машу на руки.
— Ну хоть эта рада, — бормочет. — Проходите, чай пить будем.
Дети рассаживаются за столом.
Мать ставит пирог, наливает чай.
Платон и Марк пьют молча, косятся на меня.
Ия снимает наушники, вежливо благодарит.
— Ну, и? Зачем приехала? — спрашивает мать, когда дети уходят в комнату смотреть телевизор, и мы остаёмся вдвоём..
— Мам, знаешь.., — начинаю говорить, но мне трудно, потому что с матерью трудно всегда. — Мне нужно отлучиться вечером, а детей не с кем оставить.
— Что значит отлучиться? Куда?
Делаю глубокий вдох.
— В клуб.
Мать поднимает бровь.
— В клуб? С твоим-то выводком?
— С подружками, — говорю. — Хочу развлечься, потанцевать, оторваться.
Беру паузу.
— Может, себе мужика найду. Тоже хочу узнать, вдруг есть лучше, чем Савка…
Мать молчит. Долго.
Смотрю на её лицо — оно становится каким-то другим. Старым. Усталым.
— Не делай, дочь, моей ошибки, — тихо произносит мать.
В её голосе я впервые слышу обречённое сожаление.
Не понимаю. Это не очень похоже на мою маман.
— Что? Какой ошибки? — переспрашиваю, не скрывая удивления.
— Помнишь, отец вернулся домой? — говорит мать и со стуком ставит кружку на стол. — И мы вроде как помирились.
Я киваю. Конечно, помню.
Мне было тогда лет шесть уже.
Отец пришёл с чемоданом, стоял на пороге, смотрел на мать.
Она плакала.
Потом они ушли в спальню и долго говорили. И отец остался. Но…
Ненадолго.
— Я простила его, потому что любила, — продолжает мать. — Да и жить одной с ребенком было сложно. Алименты хорошо, но мало. Еще и жаба меня душила, что денежки мужа текут мимо моего кошелька. Вот...
Мама замолкает. Я жду.
— Так вот, Маринка…
Она поднимает на меня глаза.
— Я простила, и он вернулся. Но... через время я с психу рассказала ему, что переспала с другим мужиком. Я это сделала как и, ты сейчас хочешь, назло. Хотела узнать, вдруг есть лучше.
У меня внутри всё обрывается.
Смотрю на мать — на эту женщину, которую считала просто злой, уставшей, несчастной. И вдруг вижу её по-другому.
— И что отец? — спрашиваю тихо.
Мама горько усмехается.
— Он просто спросил: «Попробовала? Понравилось?» Я ответила: нет, не понравилось. Он не сказал мне ни слова. Встал и ушёл. И больше о примирении не просил. Да и видеться со мной не захотел. Потом женился и детей родил.
Мать смотрит на меня. В её глазах — слёзы, но она их не проливает.
— Запомни, дочь, — говорит мама устало. — Мужики бабских измен не прощают. Никогда.
— Я и не изменяла, — возражаю, нахмурившись. — И мы уже разведены. Мы друг другу никто…
— Мы тоже были разведены.., — мать качает головой. — Для него ты — его женщина. Его жена. Мать его детей. И если ты сейчас пойдёшь искать утешения в постели другого мужика, и он об этом узнает — все… этого не простит никогда...
— Но мы развелись, ма.., — повторяю упрямо.
— Бумажка ничего не значит, Марина.
Мать смотрит на меня в упор.
— У тебя пятеро детей. Правильно Карпов сказал — мужика с таким прицепом найти сложно.
— Карпов — козёл, — отвечаю резко.
— Может и козёл, — соглашается мать. — Но в этом он прав. Савва твой — ещё тот дурак, но только он — отец своих детей. И лучшего для них ты не найдёшь.
Я молчу. Смотрю на свои руки. На обручальное кольцо, которое так и не сняла.
— Подумай над этим, — говорит мать. — Прежде чем делать глупости.
Договорив, мать встаёт и уходит к внукам.
Я остаюсь на кухне одна. Смотрю в окно на сад. Снова думаю про отца. Он давно женился. Родил других детей. А мать осталась одна. И все эти годы любит его и посыпает голову пеплом.
Я тоже одна…
— Подумай, — шепчу себе. — Подумай, прежде чем делать глупости.
Достаю телефон. Смотрю на сообщение от Ирки: «Всё в силе? В 22.00 у клуба».
Пальцы замирают над экраном.
Думаю о Савве. О его глазах в зале суда.
О том, как он сказал: «Я всё равно буду рядом».
О том, как прыгнул за тем альпинистом. Сломал руку. Разодрал ладонь.
Думаю о Ване. О маленьком мальчике, который болеет. Который остался без матери. Которого я назвала... нехорошим словом. И которого Платон хочет увидеть. Познакомиться. Поиграть.
«Нет, не может быть и речи», — говорю себе снова. Но…
Почему? Почему не может? Может быть, они правы? Может быть, дети умнее взрослых?
Думаю о своих детях. О Платоне, который сказал: «Папа не кричит».
О Марке, который смотрит на меня с укором.
Об Ие, которая обнимает меня по ночам.
О Машке, которая скучает за Савкой.
И о Славе, который ушёл, потому что не может выбирать между нами.
Смотрю на телефон. Потом убираю его в сумку.
— Пётр Григорьевич, — говорю, выходя на крыльцо. — Отвезите нас, пожалуйста, домой.
Собираю детвору. Мы садимся в машину.
Смотрю на дом матери. Она стоит у окна. Кивает и машет рукой.
Я тоже машу.
Выезжаем со двора. Отворачиваюсь к окну. Слежу за дорогой, серым небом, деревьями, которые только начинают желтеть.
Вспоминаю свою жизнь. Свою любовь. Свою боль.