Без твоей любви этот мир не для меня (СИ), стр. 16

Это что-то, что нужно лечить. Или хотя бы корректировать.

— Посмотрите, — продолжает терапевт. — Она нервозная, тревожная, всего боится. Ревнивая до патологии. Откуда столько деструктива? Это из детства, Савва Андреевич. Такие вещи не появляются на пустом месте.

Киваю. Вспоминаю маленькую Маринку на ступеньках подъезда. Вспоминаю её мать, которая орала на весь двор и выкидывала вещи с пятого этажа. Вспоминаю, как моя мама качала головой: «Вся в мать».

— Я дам вам телефон, — говорит терапевт. — Позвоните, договоритесь. И ещё...

Он замолкает, смотрит на меня.

— Что?

— Во время развода, о котором говорит ваша жена, при таком нестабильном состоянии, я бы ей детей не оставил.

Оставляю слова врача без комментариев, потому у меня холодеет внутри.

Беру телефон. Смотрю на номер психиатра. Сохраняю. Выхожу из кабинета.

Звоню. Договариваюсь.

Психиатр принимает через час.

Я поднимаюсь в отделение, нахожу его кабинет. Объясняю картину.

Рассказываю про Маринкину ревность, про истерики, про то, как она мечется, как не может остановиться, как готова разрушить всё вокруг себя.

Рассказываю про детство. Про мать, которая выкидывала вещи с балкона. Про отца, который ушёл и не вернулся.

— Понимаю, — психиатр кивает. — Типичная картина тревожно-депрессивного расстройства с элементами обсессивно-компульсивного поведения. На фоне детской травмы. Я пообщаюсь с пациенткой, назначу препараты. Но это не быстро.

— А как же дети? — спрашиваю я. — Развод? Если она подаст на развод...

— На основании заключения специалиста вы можете ходатайствовать.., — психиатр говорит прямо, как есть, я думаю о Маринке. — Если будет нужно, я дам заключение.

Обещаю подумать. Закрываю глаза. Голова идёт кругом.

Спускаюсь обратно в отделение.

В коридоре — стоит теща, прислонившись к стене, смотрит на меня.

Сегодня уже не волком, а скорее — затравленно.

— Выпьем кофе? — предлагаю примирительно.

Она кивает.

Идём в кафе на первом этаже. Садимся у окна. Заказываю кофе, она — чай.

Молчим.

Наконец, я начинаю:

— Марина хочет развода.

— Знаю…

Теща смотрит в чашку.

— Да, у меня были отношения с женщиной. Это было один раз. Я скрывать не буду. И от этих отношений появился ребёнок. Ребёнок мой. Текст ДНК подтвердил.

Теща молчит. Губы сжаты.

— Мне ребёнка девать некуда, — продолжаю. — Вы сами знаете — у меня мать больная, Альцгеймер. Отец смотреть за внуком не будет. Я могу нанять няню, но...

— Отдай его в детский дом, — перебивает теща — категорично и жёстко.

Смотрю на неё. Вспоминаю тот балкон. Ту самую, в которой она орала на весь двор. Вижу, как вышвырнула вещи мужа и его самого из жизни. Знаю, что это она сделала свою дочь такой же.

— Я в детский дом не отдал бы даже чужого ребёнка, — говорю спокойно. — Не говоря уже о своём сыне.

— Марина не будет воспитывать твоего ребёнка, — теща качает головой. — Она не сможет его принять. Так же, как не может принять твою измену.

— Вы зря со мной разговариваете, — рявкаю тихо. — У Марины проблемы с детства. Я сейчас разговаривал с психиатром.

Она поднимает голову.

— Психиатр?

— Да. Он пообщается с Мариной, назначит препараты. Чтобы она была менее нервозной. Чтобы её тревожность хоть как-то пригасилась. Потому что я уже начинаю переживать — могу ли я вообще оставить с ней детей.

— С Мариной? — теща подскакивает. — Ты очумел, совсем? Как ты можешь? Маринка прекрасная мать…

— Я знаю, — отвечаю устало.

— Дети для неё всё! — продолжает шипит теща, дрожащим голосом.

— Полностью согласен с вами, — киваю, думая, как завершить разговор. — И не умаляю достоинств Марины. Она великолепная мать, отличная жена, любящая. Я безумно люблю вашу дочь. Очень. И я никогда её не оставлю. И я постараюсь вообще не довести всё до развода. Если она не будет упираться.

— Марина сказала, что всё равно с тобой разведётся, — теща смотрит на меня.

И вдруг её прорывает:

— И вообще, как ты мог так с моей дочерью? Она тебе всю жизнь отдала! Она тебе пятерых детей родила! А ты... а ты мерзавец!

— Давайте договоримся, — голос мой становится жёстче. — Вы свои умозаключения оставьте при себе. Даже если я и мерзавец — не надо мне об этом говорить. Это вас не касается. Мы сейчас говорим про вашу дочь.

Она замолкает. Глаза — мокрые, но держится.

Наш разговор особо ни к чему не приводит.

Теща повторяет своё, я — своё.

Мы ходим по кругу, как два боксёра, которые не могут нанести решающий удар.

Звонит телефон. Смотрю на экран — няня Вани.

— Слушаю.

— Савва Андреевич, тут такое... — голос у няни растерянный. — Иван заболел. Температура высокая. Я не знаю, что делать. Вызывать врача?

— Хорошо, я вас услышал. Сейчас подъеду.

Отключаюсь. Смотрю на тещу.

— Мне с вами сейчас разговаривать не о чем и некогда. У меня другие проблемы.

Встаю, выхожу из кафе. Перед тем, как уехать поднимаюсь в палату Марины.

Кошка моя сидит на кровати, набычившись, смотрит на меня волком. Руки сжаты, губы поджаты.

— Уходи, — говорит. — Ненавижу тебя.

Подхожу к кровати.

Она напрягается, но я не останавливаюсь.

Снова становлюсь перед ней на колени.

— Марин, прости меня.

Она отворачивается.

— Я знаю, что я очень перед тобой виноват.

— Я никогда тебя не прощу, — голос её дрожит. — Я никогда с тобой не буду.

— Марин...

— Я вот теперь всё время думаю, — перебивает она, и я вижу, как её снова затягивает воронка. — Когда ты вернулся с Алтая... мы неделю спали, как чужие... Ты всё знал.

— Марин...

— И наверное, ещё какую-нибудь заразу там принёс, — голос её становится всё громче. — Подцепил от неё. И вообще, как ты там... с ней... мало того, что трахался... ещё и гондон на хер не натянул...

— Марина...

— Я могла чем-нибудь заболеть! — она уже кричит. — Ты мне мог принести какую-нибудь заразу… сифилис!

— Марин, остановись, — говорю тихо, но жёстко. — У нас всё это время не было секса. Не потому, что я проверял себя на венерические заболевания. Не потому, что я что-то выжидал.

Она замолкает. Смотрит на меня.

— Я был совершенно здоров. Я заранее всё сдал. Еще на Алтае. Перед тем, как приехать домой.

— Тогда почему? — голос её падает до шёпота.

— Не было секса, потому что мне было стыдно, — говорю я. — Я сам себе места не находил. Ты можешь меня обвинять в чём угодно. Но… Я сам себе самый большой судья.

Маринка молчит. Смотрит на свои руки.

— Ты заметила, — продолжаю я, — что все эти четыре года я фактически никуда не ездил? Или только с тобой. Несмотря на то, что у нас неоднократно заводились скандалы по поводу поездок. Я ждал, когда ты успокоишься. Я... я виноват, Марин. Я очень виноват.

— А если бы я так поступила?

Марина поднимает глаза.

— Если бы я завела интрижку с мужиком и ещё и родила от него? — голос её срывается на истерику.

— Марин, не говори чепухи, — произношу устало. — Пожалуйста, приходи в себя.

— Я в себе!

— Мне нужно быть с детьми, — перевожу я разговор. — Сейчас, пока ты в больнице.

— Вот-вот, — она кривит губы. — Повозись с детьми, посмотри, что это такое.

— Я всё на себя возьму. Слава поможет, экономка будет на подхвате.

— Да, да…

Кивает Марина невпопад, думая о чем-то своем.

— Ага… ещё двух нянь найми. И проволоки наш дом... своё отродье.

— Не называй его мальчишку, — говорю категорично. — Ваня не виноват ни в чём. И он маленький и болен…

— Что значит — болен? — вдруг перебивает она. В ее голосе — вспышка. Материнская тревога перебивает всё остальное.

— Чем он заболел? Ты что, его простудил? Или он вообще больной? Он что, больной? Инвалид?

— Нет… У него просто температура поднялась, — объясняю. — Няня позвонила…

— Отвези его к своей матери, — бросает Маринка.