Системный Кузнец XI (СИ), стр. 29
Чезара кивнула на табурет у очага.
Я поставил сумку на пол. Снял куртку, повесил на угол табурета и сел.
Чезара прошла мимо, обогнув меня в тесноте, и присела перед очагом. Сняла котелок с решётки, поставила на каменный выступ. Открыла жестяную коробку, зачерпнула оттуда щепоть чего-то сухого и бурого — мелко нарезанные стебли и листья с мелкими бледными цветками.
— Вода горячая, — сказала она, не оборачиваясь. — Могу заварить. Горный чабер, тысячелистник, ещё кое-что. Сама собираю на восточных утёсах по весне. Кровь чистит, жар в голове снимает.
— Давай.
Она достала две глиняные кружки. Разлила кипяток. Бросила в каждую по щепоти сухой травы. Тонкие стебли закружились в мутной воде, и над кружками поднялся горьковатый запах — полынный, с привкусом камня и чего-то терпкого.
Чезара протянула мне кружку. Наши пальцы не соприкоснулись — она выпустила ручку, как только я за неё взялся.
Я обхватил глину ладонями. Горячая. Через стенки просачивалось ровное сухое тепло, приятное после уличной сырости.
Сел. Пил маленькими глотками.
А что ещё оставалось? Сидеть и ждать, пока вернётся Брок. Он обещал перехватить Алекса, достать порошки, разведать дорогу. Сколько это займёт — час, два, три — неизвестно. А я сижу в каменной конуре на нижнем ярусе, у незнакомой девушки, которая пустила меня по слову охотника.
Чезара взяла свою кружку, прошла к лежанке и села. Подтянула ноги, обхватила колени свободной рукой. Уставилась в кружку. Пар поднимался тонкой ниточкой, и серые глаза следили за ним так, будто там, в мутной воде, было что-то интереснее меня.
Прошла минута, другая, третья.
Молоты стучали далеко наверху, приглушённые камнем и расстоянием. Дождь барабанил по чему-то жестяному за стеной — то ли по водосточному жёлобу, то ли по крыше пристройки. Очаг потрескивал, угли подёргивались серым пеплом.
Пять минут.
Я поставил кружку на колено.
— Значит, ты проводник.
Чезара подняла голову. Посмотрела на меня ровно.
— Брок же сказал.
Голос сухой, без приглашения продолжать. Сказал — значит, сказал, чего переспрашивать.
Разговор не ладился. Я сделал ещё глоток. Горечь осела на языке, тёплая и плотная.
— Расскажи мне про это место, куда пойдём. Что там?
Девушка посмотрела на меня исподлобья. Несколько секунд молчала, и я видел, как она решает — отвечать или промолчать. Пальцы на кружке чуть сжались.
— Штольня на восточном склоне, — сказала она коротко. — За Железным Лесом, выше угольных делянок. Тропу знают немногие, и те, кто знает, туда не ходят. Порода гудит. Кто без привычки зайдёт — через час затошнит, через два — кровь из носа. Стража Гильдии выше делянок не поднимается, угольщики тем более. Если не знать, куда смотреть, вход не найдёшь — он за козырьком, под кустами.
Я кивнул. Звучало так, как описывал Брок.
Чезара отпила из кружки. Помолчала.
— Раньше там жил один, — добавила она тише. — Кузнец. Пришлый, ниоткуда. Лет двенадцать назад, может пятнадцать. Ковал что-то. Угольщики слышали стук, видели дым. Потом стук прекратился, дым тоже. Сунулись внутрь — никого. Ни тела, ни следов, как не было.
Она пожала плечами.
— Тут это дело обычное.
Я нахмурился.
— Обычное?
Чезара посмотрела на меня так, будто я спросил, почему вода мокрая.
— Остров. Вулкан. Внизу всё испещрено ходами. Лавовые трубки, трещины, колодцы естественные, никто их не копал. Глубоко уходят, некоторые аж на десятки тысяч локтей. Всегда находятся дурни, которые лезут. Думают, что внизу — кварц, или кристаллы, или жила, о которой никто не знает. Спускаются дальше и дальше, потом их больше никто не видит.
Она провела пальцем по краю кружки.
— Так что, мастер, не лезь вниз. Не советую.
— Благодарю за совет.
Сказал ровно, без иронии. Она и правда предупреждала честно.
Но мысль уже зацепилась. Лавовые трубки, колодцы, ходы, уходящие вглубь. Выходит, подземная сеть не ограничена одним вулканом. Весь остров — дырявый, как пористый камень. Вопрос лишь в том, где именно эти входы и что внизу.
Впрочем, остров большой. И все эти лазы ещё нужно обнаружить.
Я отпил ещё глоток. Горьковатое тепло прокатилось по горлу, мягко легло на стенки желудка.
— А ты сама? — спросил я. — Спускалась?
Чезара замерла с кружкой у губ. Серые глаза скользнули мимо меня, в угол, где валялась кучка вещей. Задержались там. Вернулись к кружке.
Молчание.
Секунда, другая. Пар поднимался тонкой нитью, и она смотрела на него, а мне стало ясно — ответа не будет.
Ладно, зайду иначе.
— Как ты с Броком познакомилась?
Девушка чуть приподняла бровь.
— Не ожидал от старика, — продолжил я. — Он тут, считай, без году неделя, а уже обзавёлся своим человеком на нижнем ярусе, с убежищем и тропами. Ловко.
Губы Чезары дрогнули, но это была первая улыбка за это время.
— Язык у твоего старика длиннее, чем все тропы на восточном склоне. Этого у него не отнять.
Я кивнул, усмехнувшись.
— Это верно.
Снова тишина, но чуть легче. Чезара пила чай мелкими глотками, я пил свой. Угли в очаге тихо потрескивали, дождь стучал за стеной. Молоты где-то наверху отбивали свой бесконечный ритм.
Я сделал ещё глоток и задержал отвар на языке. Горечь, терпкость, и под ними что-то ещё — тепло, но не от кипятка. Мягкая волна прошла от горла к груди, и Горн в животе откликнулся приглушённым ровным гулом. Ци чуть сместилась — потоки, постоянно толкающиеся и рыскающие после вчерашней встряски, на мгновение выровнялись, будто кто-то провёл ладонью по взъерошенной шерсти, пригладив торчащие клочья мягко и ненавязчиво, но ощутимо.
— Хорошая трава, — сказал я. — Правда хорошая.
Чезара ничего не ответила. Кивнула коротко — приняла к сведению.
Я опустил взгляд к углу, где валялась кучка вещей у двери. Моток верёвки, смятый мешочек, обрезок парусины. И котелок — маленький, медный, с помятым боком и закопчённым дном. Походный. Такой, что влезет в сумку и не оттянет плечо. На ручке — тёмный налёт, но под ним угадывалась добротная клёпка. Вещь не новая, но крепкая.
— Послушай, — сказал я. — Котелок вон тот, у двери. Одолжишь на неделю? Возьму с собой наверх. Хоть воды вскипятить, хоть травы заварить — нарву на месте.
Помолчал.
— Заплачу за аренду сколько скажешь.
Чезара посмотрела в угол, потом на меня.
— Бери. Всё равно стоит без дела.
Голос ровный, но что-то в лице изменилось. Губы сжались, подбородок чуть опустился, взгляд потяжелел.
Я заметил, но промолчал.
Встал, шагнул к углу. Тесно — два шага, и уже стена. Наклонился, поднял котелок. Повертел в руках. Медь добротная, толстостенная. Вмятина на боку от удара или падения. Внутри чисто, только тёмный чайный налёт по стенкам. Ручка сидит крепко, клёпки держат.
— Это не моё.
Голос Чезары за спиной.
Я обернулся. Девушка сидела на лежанке, обхватив колени, и смотрела на котелок в моих руках.
— Осталось от одного человека, так что береги — не потеряй и не порть.
Последние слова произнесла жёстче, чем всё остальное за утро.
Я посмотрел на серые глаза, в которых вместо прежнего равнодушия стояло что-то глухое и тяжёлое, на сжатые пальцы на кружке, на ту кучку вещей в углу, которые лежали нетронутые, припорошенные пылью.
— Буду беречь, — сказал я. — Обещаю.
Чезара отвернулась к стене.
Я поставил котелок рядом с сумкой и сел обратно на табурет.
Понять эту девушку я не мог. Что-то в её жизни случилось — что-то, что оставило вот эти вещи в углу, и это молчание, и эту тесную конуру, в которой она скорее пряталась, чем жила. Допытываться смысла не было — мы знакомы час. Она впустила меня по слову Брока, поила чаем, предупредила об опасностях — это больше, чем достаточно.
Так прошло два часа. Может, чуть больше.
Мы почти не разговаривали. Изредка я спрашивал что-нибудь необязательное — давно ли она живёт на острове, откуда приехала. Чезара отвечала односложно или не отвечала вовсе. Я перестал пытаться. Сидел на табурете, пил остывший чай, слушал дождь и молоты. Чезара лежала на лежанке, закинув руку за голову, и смотрела в потолок. Камень за поясом пульсировал ровно. Я привыкал к этому чувству, как привыкают к стуку собственного сердца.