"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 84
— Извиниться за него?
— Если форма позволит окончить дело без ущерба моей чести и репутации.
— Это мне предстоит установить. Публичное извинение исключено?
— Да, ваше сиятельство.
— Полное извинение по тексту Сабурова?
— Исключено.
— Даже если без него примирение окажется невозможным?
— Исключено, — повторил я.
Илларион Петрович принял ответ без видимого одобрения.
— Алексей Николаевич, вы хотите избежать встречи?
Вопрос прозвучал без насмешки.
— Предпочту избежать, ваше сиятельство.
— Но просить об этом не станете.
— Предпочтение ещё не просьба, ваше сиятельство.
— Для пистолетной пули различие ничтожно.
— Для людей, которые будут рассказывать о нём, значительно.
Князь посмотрел на меня внимательнее.
— Пули обычно меньше заботятся о репутации, чем люди, — сказал он.
— Поэтому пулями занимаетесь вы, ваше сиятельство. Репутацию я оставлю себе.
Угол его рта немного сдвинулся, но князь сразу вернулся к делу.
— Итак, я могу предложить объяснение относительно взгляда, подтверждение уважения к военной службе и сожаление о резкости замечания насчёт вина. Я не могу предложить публичного извинения, признания намеренного оскорбления или просьбы избавить вас от поединка. Всё верно?
— Именно так.
— Остальную форму вы предоставляете мне?
— Да, ваше сиятельство.
— Не станете требовать, чтобы Сабуров взял назад каждое сказанное слово?
— Нет.
Илларион Петрович слегка приподнял брови.
— Почему?
— Я не собираюсь воспитывать поручика за одно воскресенье. Достаточно, если вы найдёте способ закончить дело.
— Здравое решение, Алексей Николаевич. Воспитание взрослых мужчин обходится дороже дуэли и даёт менее заметный результат.
Он взял перчатки, разгладил пальцем складку на их коже.
— Сабуров может настаивать, что оскорбление было нанесено при свидетелях и потому частного объяснения недостаточно.
— Тогда сообщите ему, что первым оскорблением он назвал мой взгляд. Я не приглашал свидетелей смотреть, куда направлены мои глаза.
Князь оставил ответ без продолжения. Некоторое время в конторе было слышно только тиканье часов из жилой половины. Каталог занимал середину стола, рукопись Анфисы Парамоновны лежала возле чернильницы, а из-под хозяйственной книгой выглядывал лист с подсчётами. Обстановка годилась для обсуждения бумаги, долгов и будущих заказов. Честь русского офицера помещалась здесь с некоторым трудом, но собственного помещения у меня для неё не имелось.
— Вчера я объяснил вам обязанности секундантов, — сказал Илларион Петрович. — Если мир окажется невозможен, мы перейдём к условиям встречи. Пока я спрашиваю только о примирении.
— Я понял, ваше сиятельство.
— Хорошо. Тогда один последний случай. Секундант Сабурова предлагает частное объяснение. Вы подтверждаете отсутствие намерения оскорбить. Сабуров не приносит извинений и ничего не берёт назад, но считает дело оконченным. Вы согласитесь?
Я не ответил сразу. Вопрос отличался от прежних. Князь не предлагал мне унижение. Он предлагал оставить Сабурову его мнение и получить взамен мир.
— Если моё объяснение не будет названо признанием вины или просьбой о прощении, соглашусь.
— Этого достаточно.
Илларион Петрович произнёс слова без удовлетворения, словно получил нужную границу и перестал её проверять.
— Вы ожидали другого ответа? — спросил я.
— Я ожидал, что вы потребуете от Сабурова публично отказаться от всех обвинений.
— Тогда нам понадобился бы второй бал.
— И ещё одна дуэль после него.
— Типография пока не может позволить себе столько светской жизни.
Я улыбнулся. Потому что заметил: Илларион Петрович не убеждал меня отказаться от поединка и не восхищался готовностью идти на него. Одна крайность показалась бы ему глупостью, вторая — той же глупостью в мундире. Он приехал уменьшить ущерб, не обсуждая, заслуживают ли участники спасения от собственных слов.
— Есть ещё что-нибудь, чего я не должен говорить от вашего имени? — спросил князь.
— Не говорите, что я ищу встречи.
— Вы её приняли.
— Принял. Это не означает, что я питаю пристрастие к ранним прогулкам с пистолетом.
— Сабуров питает.
— У него шире круг развлечений.
— Он считает поединок обязанностью, а не развлечением.
— Люди особенно охотно исполняют обязанности, которые им нравятся.
Илларион Петрович посмотрел на меня. На этот раз в его лице появилось больше усталости, чем иронии.
В дверь снова постучали. Мы оба повернули головы. Я поднялся и пошёл в переднюю. На крыльце стоял офицер лет тридцати. Он был среднего роста, плотного сложения, с коротко подстриженными тёмными усами. Форменный сюртук сидел аккуратно, без заметного стремления понравиться владельцу. Офицер снял фуражку и поклонился.
— Штабс-капитан Павел Дмитриевич Сомов. Имею поручение от Николая Аркадьевича Сабурова.
— Алексей Николаевич Ветров. Прошу войти.
Сомов переступил порог и подождал, пока я закрою дверь.
Я провёл его в контору. Илларион Петрович встретил гостя стоя.
— Князь Неретинский. Я принял на себя обязанности секунданта Алексея Николаевича.
Сомов поклонился.
— Ваше сиятельство.
Он повернулся ко мне.
— Поручик Сабуров уполномочил меня вести переговоры от его имени. Вы подтверждаете, что поручили ваше дело князю Неретинскому?
— Подтверждаю.
— Благодарю.
Сомов занял предложенный стул, положил фуражку на колени и обратился к князю:
— Николай Аркадьевич не отказывается от вызова. Вместе с тем он не препятствует попытке окончить дело объяснением.
— С неё и начнём, — ответил Илларион Петрович.
— Я готов выслушать ваше предложение.
— Сперва сравним изложение обстоятельств. Мне известна версия Алексея Николаевича. Вам — версия поручика Сабурова.
Сомов немного наклонил голову.
— Разумеется.
Илларион Петрович посмотрел на меня.
— Алексей Николаевич, дальше мы поговорим без вас.
— Разумеется, ваше сиятельство.
Я взял со стола рукопись Анфисы Парамоновны. Сомов встал, освобождая проход между стулом и стеной. Я поклонился обоим и вышел в мастерскую. За дверью первым заговорил Сомов. При мне его фразы были сжаты до необходимого; теперь он излагал поручение подробнее. Голос оставался спокойным. Илларион Петрович не перебивал.
Я дошёл до дальнего наборного стола, поставил рядом стул и сел. Рукопись открылась на прежней странице. Первая строка рассказывала о старом переплёте и владельческой записи, пережившей уже нескольких хозяев книги. Утром я не мог дойти до конца этой строки. Теперь дочитал её и перешёл ко второй.
В конторе ответил Илларион Петрович. Его голос звучал тише, и слов я не разобрал. Подходить к двери не имело смысла. Я доверил князю переговоры не до первой паузы. Через некоторое время Сомов заговорил снова. Затем передвинули стул, и в комнате наступила тишина. Я придержал страницу пальцем. Меня не позвали. Я перевернул лист.
Глава 10
До конца следующей страницы я не добрался. Дверь конторы открылась, и в мастерскую вышел Сомов. Фуражку он уже держал в руке, перчатки успел надеть. Штабс-капитан остановился возле порога, поклонился мне.
— Алексей Николаевич.
— Павел Дмитриевич.
Больше он ничего не сказал. Я проводил его до наружной двери, подождал, пока он спустится с крыльца, и запер замок. Понаблюдал в окно, как у ворот Сомов сел в ожидавший экипаж. Лошадь тронулась без понукания, колёса прошли вдоль забора и скрылись за соседним домом. Ни по походке штабс-капитана, ни по продолжительности поклона я не определил, отправил ли он меня на дуэль или только закончил воскресный визит.
Илларион Петрович остался в конторе. Когда я вернулся, он стоял возле стола и застёгивал сюртук.
— Примирения не будет, Алексей Николаевич, — сказал князь.