"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 74

— Илларион Петрович подошёл к нам сам, — сказала Анфиса Парамоновна после паузы.

— Подошёл.

— Остальные это заметили.

— Для того и существует общество.

— Вы рассчитывали на его внимание?

— Рассчитывал, что князь соблюдёт собственную любезность. Направление своих шагов выбирал он.

Анфиса чуть повернула голову в сторону Иллариона Петровича. Князь находился у дальней стены и разговаривал с губернатором. Расстояние и проходящие пары позволяли рассмотреть только его профиль и светлую перчатку, лежавшую на спинке кресла.

— Он сказал, что вы его не обманули, — произнесла Анфиса Парамоновна.

— Для нескольких дней знакомства это хорошее начало.

— Значит, прежде вы описывали меня князю.

— Назвал красивой, образованной и способной говорить прямо.

— Последнее обычно употребляют после ссоры.

— Я представил это достоинством заранее.

Она посмотрела на меня.

— А недостатки?

— Оставил вам право сообщить их лично.

Анфиса Парамоновна отвела взгляд, однако угол рта чуть приподнялся. Разговор завершился сам: музыка стала громче, ряд разделился, и нам пришлось пройти между двумя встречными линиями. Улыбка исчезла раньше следующей пары. Анфиса Парамоновна поклонилась знакомой даме, затем негромко напомнила мне держать руку выше.

Я танцевал плохо. После нескольких кругов это уже стало установленным фактом, который можно было учитывать без ущерба для достоинства. Я делал шаг шире остальных, вступал в поворот на половину доли позже и один раз поклонился паре, предназначавшей поклон соседям. Никто не остановил музыку, губернатор не покинул зал, мундир оставался застёгнутым. После каждой ошибки я находил общий рисунок и продолжал движение. На сцене уверенность тоже редко означала полное отсутствие промахов. Публика быстрее замечала человека, который сам объявлял собственную ошибку бедствием.

Анфиса Парамоновна помогала без лишнего усердия. Она предупреждала о повороте, сокращала шаг возле колонн и один раз сильнее оперлась на мою руку, когда полированный пол увёл сапог в сторону. Благодарности она от меня не ждала; танец требовал совместного движения, и она выполняла свою часть. Через несколько минут я перестал смотреть вниз. Музыка распалась на понятные тройки, расстояние между парами стало предсказуемым, а повороты читались по движению первых рядов. До хорошего танцора мне оставалось чужое детство с учителем танцев. Для безопасного завершения полонеза хватало нынешнего вечера.

Когда цепь снова прошла возле зеркал, я впервые увидел нас целиком. Парадный мундир держал мою спину прямее привычного. Анфиса Парамоновна двигалась спокойно, светлая юбка расходилась при поворотах и собиралась возле её ног на прямом участке. Со стороны мои ошибки терялись среди десятков одинаковых движений. Отдельный участник танца мог колебаться при каждом шаге, но общий строй во время танца всё равно сохранял торжественность. Общество обладало той же способностью: оно поглощало частные затруднения и продолжало церемонию, пока никто не падал посреди зала.

Ведущая пара сделала последний проход. Музыка приблизилась к завершению, мужчины выпрямились, дамы приготовились к заключительному поклону. Я увидел движение впереди, дождался нужной доли и повернулся к Анфисе Парамоновне. На этот раз мы поклонились одновременно. Её платье пережило мой первый танец без повреждений, а Прасковья Ивановна получила бы обратно мундир с тем же числом пуговиц.

— Для человека, опасавшегося скорости, вы неплохо справились, — сказала Анфиса Парамоновна.

— Скорость оказалась милосердной. Повороты предупреждали заранее. Ценю такое обращение.

— Следующий танец потребует большего.

— Тогда сегодняшний успех следует использовать экономно и пока им не рисковать.

Она взяла меня под руку, и мы двинулись к прежнему месту у стены. Пары расходились по залу. Мужчины отводили дам к родственникам, новые кавалеры уже приближались, оркестранты перелистывали ноты. Разговоры вернулись сразу и заглушили последние звуки полонеза. После общего движения зал снова распался на небольшие кружки, каждый со своим центром, слушателями и человеком, уверенным, что именно здесь обсуждают самое важное.

Парамон Ильич оставался у противоположной стены. Знакомый дворянин удерживал его разговором, показывая что-то в сторону дверей. Хлудов увидел нас, проверил глазами дочь и продолжил слушать собеседника. Мы остановились возле свободного кресла. Анфиса Парамоновна раскрыла веер и сделала несколько движений у лица.

— Желаете сесть? — спросил я.

— Пока постою. После полонеза сидеть странно.

Я кивнул и заметил: к нам шёл молодой офицер. Он появился из группы у колонны и выбрал прямой путь, заставив двух мужчин отступить в стороны. На вид ему было лет двадцать восемь. Ростом он превосходил меня на полголовы, широкие плечи заполняли парадный гусарский мундир без лишней натуги. Грудь на мундире пересекали ряды шнуров, у бедра висела сабля, узкие рейтузы уходили в блестящие сапоги. Тёмные усы были аккуратно подстрижены; загорелое лицо сохраняло живость, которой официальный костюм лишь добавлял заметности. Офицер двигался торопливо, но каблуки ставил точно. Танцы явно входили в его образование в большем объёме, чем в моё наследство.

Офицер остановился перед Анфисой Парамоновной и поклонился. Сначала ей, затем мне.

— Поручик Николай Аркадьевич Сабуров, — представился он.

Затем ещё раз поклонился Анфисе Парамоновне.

— Сударыня, прошу простить меня. Мне требуется объясниться с господином Ветровым. Разговор займёт несколько минут и вас никоим образом не касается.

Анфиса Парамоновна слегка наклонила голову. Сабуров повернулся ко мне всем корпусом. Стоял он прямо, широко расставив ноги, и говорил громче, чем требовало расстояние между нами.

— Алексей Николаевич, во время полонеза вы несколько раз смотрели в мою сторону. Последний ваш взгляд был настолько дерзок, что я требую объяснений. Возможно, в Америке подобная манера считается обычной. Здесь офицер вправе понимать её как намеренное оскорбление. Я предлагаю вам сейчас же, громко и при присутствующих, признать свою ошибку и принести мне извинения.

Он остановился лишь для вдоха.

— Кроме того, ваш взгляд выражал явное пренебрежение к военному мундиру. Прошу также признать прямо, что вы не питаете должного уважения к военным. Откровенный ответ я предпочитаю двусмысленности. После него решим, достаточно ли одного извинения или потребуются дополнительные объяснения.

Сабуров успел предъявить мне взгляд, Америку, мундир и всю русскую армию. Оставалось определить, в какой последовательности я должен просить у них прощения. Ещё одно обвинение картину не испортит.

— Поручик, советую вам меньше пить. Тогда чужие взгляды покажутся вам менее наглыми.

Анфиса Парамоновна опустила веер. Сабуров моргнул и сразу продолжил. Голос стал громче, темп сохранился.

— Теперь вы ещё и обвиняете меня в пьянстве. Я подошёл к вам спокойно, назвал себя, указал на оскорбление и предложил достойный выход. В ответ вы позволяете себе замечание, порочащее офицера при даме и перед всем залом. Я требую извинения уже за две вещи: за вызывающий взгляд во время полонеза и за слова о вине. Заодно прошу ответить на поставленный вопрос. Уважаете ли вы русских военных или считаете возможным обращаться с ними подобным образом?

За его плечом остановились двое молодых мужчин. Один поправлял перчатку уже дольше, чем требовала того перчатка. Второй повернулся к оркестру, оставив ухо Сабурову. Возле кресел стих один из разговоров.

Поручик снова заговорил:

— Господин Ветров, я допускаю, что за пять лет вы отвыкли от наших правил. Поэтому даю вам возможность закончить дело здесь. Произнесите ясно: «Поручик Сабуров, я посмотрел на вас дерзко, ошибся и прошу прощения». Затем извинитесь за намёк на опьянение. Я приму ваши слова во внимание и решу, считать ли объяснение достаточным.

Он составил для меня текст, назначил громкость и оставил себе право оценить исполнение. От меня требовалось лишь повторить. В прежней жизни за чтение чужого сценария хотя бы платили.