"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 27

Заниматься типографией мне не хотелось. Это чувство отличалось приятной ясностью. Я не мечтал стоять над кассами, отличать одну литеру от другой, закупать бумагу и выяснять, почему вчерашний оттиск был чёрным, а сегодняшний получился серым. В прежней жизни мне хватало людей, которые понимали производство лучше меня. Я занимался аудиторией, предложением, доверием и следил, чтобы человек переставал откладывать покупку. Всё остальное происходило в помещениях, куда я входил лишь на короткие совещания. Здесь совещание предстояло проводить в помещении, которое принадлежало мне вместе со всеми неисправностями.

Продажа оставалась возможным выходом, если долг нельзя будет погасить иначе. Но пустая мастерская с распущенными людьми была набором тяжёлых предметов в заложенном доме. Работающая типография, пусть даже маленькая, представляла собой предприятие: мастеров, порядок, способность принять заказ и выполнить его. Покупатель мог заплатить за такую способность больше, чем за железный пресс, который ещё следовало научиться использовать. Выходило, что для удобной продажи типографию сперва нужно было спасти.

Кроме того, она уже работала на меня, хотя не напечатала ни одного листа. Для Лапшина я был наследником Михаила Андреевича и владельцем типографии. Для Хлудова — владельцем типографии и должником. В городе, вероятно, существовали и другие определения моего нынешнего положения, но предприятие придавало каждому из них деловой вид. Молодой дворянин, вернувшийся из Америки, мог оказаться кем угодно. Хозяин типографии был человеком с адресом, вывеской и понятным занятием. К нему можно было прийти с заказом, счётом, просьбой или жалобой. Это было ещё не уважение, но уже место в нынешней системе. Закрытая мастерская превращала меня в человека, получившего имущество и не сумевшего им распорядиться. Открытая давала возможность хотя бы выглядеть тем, у которого есть реальные планы на будущее.

Я доел кашу и перенёс чай в контору. Там на столе лежала производственная книга, принесённая Лапшиным вместе с остальными бумагами. Вечером я отложил её ради писем и долгов, теперь открыл ближе к концу. Последние страницы содержали даты, названия работ, количество листов и записи о выдаче. Я разбирал отдельные слова, но не понимал порядка целиком. Одни суммы относились к бумаге, другие, по-видимому, к работе, третьи были перечёркнуты и перенесены на следующую строку. Михаил Андреевич управлял этим без инструкции для наследника.

В книге нашлось несколько завершённых заказов и ни одного нового. Последняя запись обрывалась раньше последних дней болезни. После неё страницы оставались чистыми. Чистая страница могла означать свободу начать заново. Она же могла означать отсутствие человека, готового заплатить.

Я закрыл книгу и прошёл в мастерскую. Утренний свет падал на длинные кассы и открывал то, что вечером скрывала темнота: пыль на верхних полках, засохшие пятна краски на столе, мелкий сор между половицами. Железный пресс стоял в соседней комнате неподвижно и выглядел вполне способным пережить ещё нескольких владельцев. Возле его основания обнаружились следы масла, на перекладине — отпечаток чьей-то ладони. Я положил руку на холодное железо. Никакого чувства призвания не возникло.

— Уже хорошо, — сказал я. — По крайней мере, мы оба не питаем лишних надежд.

Из-под верстатки показался полосатый кот. Он взглянул на мою руку, лежавшую на прессе, затем на меня и прошёл к окну. За ночь наши отношения не продвинулись, но приобрели устойчивость: я не трогал его, он пока не оспаривал завещание.

Со стороны рабочего входа повернулся ключ. Я убрал руку с пресса. Дверь открылась, послышались шаги и мужской голос, велевший кому-то вытереть подошвы. Через наборную вошёл сухощавый человек лет пятидесяти в тёмном сюртуке. За ним появился широкоплечий мужчина помоложе, а последним — долговязый юноша, который успел посмотреть на кассы, пресс, кота и меня прежде, чем старший повернул к нему голову. Все трое остановились.

Первый поклонился — сдержанно, без суеты.

— Яков Осипович Климов, Алексей Николаевич. Старший наборщик при Михаиле Андреевиче.

— Рад познакомиться, Яков Осипович.

Он немного повернулся к широкоплечему мужчине.

— Степан Лукич Рогов, печатник.

Рогов поклонился. Руки у него были большие, с въевшимися возле ногтей тёмными следами, которые не отмылись после расчёта и временной работы в другом месте.

— Алексей Николаевич.

— Егор Никитич Синицын, ученик, — продолжил Климов.

Юноша поклонился быстрее остальных.

— Честь имею представиться, Алексей Николаевич.

Он произнёс это старательно и сразу посмотрел на Климова, будто проверяя, не допустил ли ошибки. Климов не отреагировал, что, видимо, означало одобрение.

— Фёдор Иванович говорил, что сегодня придёте вы один, — сказал я Климову.

— Я вызвал Степана Лукича и Егора.

— Быстро.

— Их нужно звать сейчас.

Он произнёс именно то, о чём я думал за завтраком, но без рассуждений о стоимости предприятия и положении в городе. Для Климова вопрос сводился к работникам, которых можно было вернуть сегодня и не найти завтра.

— Вы заранее решили, что мастерская откроется? — спросил я.

— Нет.

— Тогда зачем привели остальных?

Климов посмотрел на меня прямо.

— Людей зовут на работу, Алексей Николаевич. Не смотреть на нового хозяина.

Рогов стоял спокойно, держа фуражку обеими руками. Егор перевёл взгляд с Климова на меня. Никто не попытался смягчить сказанное. Яков Осипович первым обозначил условие разговора. Они пришли не приветствовать наследника, не выражать преданность покойному Михаилу и не слушать американские рассказы. Им требовалось понять, существует ли работа. С этой точки зрения его резкость была полезнее вежливого ожидания.

— Согласен, — сказал я. — Смотреть на меня можно было бы и по одному. Начнём с работы.

Климов кивнул. Кажется, именно такого ответа он и добивался.

Я предложил перейти в контору, но он посмотрел на мастерскую.

— Лучше здесь, Алексей Николаевич, если желаете понять, кто за что отвечает.

Мы остались в наборной. Климов подошёл к длинной верстатке, провёл пальцами по краю кассы и выдвинул её на ладонь. Внутри рядами лежали литеры. Для меня они выглядели россыпью маленьких металлических прямоугольников.

— Я ведал набором и всей работой в мастерской, — сказал Климов. — Принимал рукопись от Михаила Андреевича, определял, сколько займёт набор, распределял между людьми, собирал полосы, читал первую пробу. За шрифтами и производственной книгой также смотрел я.

— Срок клиенту называли вы?

— Михаил Андреевич.

— По вашей оценке?

— Когда спрашивал.

В двух последних словах поместилось двенадцать лет службы и некоторое количество сроков, которые Михаил, вероятно, обещал раньше, чем обращался к человеку, обязанному их выполнить.

— А когда не спрашивал?

— Я говорил, что можно сделать.

— Он слушал?

— Не всегда.

— Полезная семейная традиция. Постараюсь её не продолжать.

Климов не улыбнулся. Он задвинул кассу и указал на связку ключей у пояса.

— От рабочего входа, мастерской и шкафов ключи у меня. Были при Михаиле Андреевиче и остались для осмотров. Без разрешения ничего из дома не выносил.

— Ключи оставьте у себя, — сказал я. — Пока.

Климов посмотрел на меня внимательнее. Это тоже было правильно. Он не хотел, чтобы первый разговор с новым владельцем оставил возможность позднее обвинить его в самовольном распоряжении ключами.

Я повернулся к Рогову.

— Степан Лукич, ваша часть начинается после набора?

Рогов подошёл к прессу и положил фуражку на подоконник.

— После пробы и исправлений.

— Что именно делаете вы?

Он сначала взглянул на станок, будто вопрос относился не к нему одному.

— Готовлю пресс. Краску. Печатаю, сушу листы, складываю. За мелким ремонтом смотрю.

— Один?

— Егор помогает.

— Собственный ключ у вас был?