"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 17

— Алексей Николаевич?

У двери стояла женщина лет пятидесяти пяти. Тёмное платье было закрыто под горло, рукава закатаны до запястий, поверх платия завязан чистый передник. Волосы она убрала под платок. В одной руке держала подсвечник без свечи, в другой — тряпку.

— Прасковья Ивановна Лукина, — представилась она. — Фёдор Иванович велел приготовить дом.

— Алексей Николаевич Ветров.

Она посмотрела на меня без заметного удивления. Имя ей уже сообщили, а удостоверяться в том, что я способен произнести его самостоятельно, Прасковья Ивановна не собиралась. Взгляд прошёл по дорожному сюртуку, пыльным сапогам и сумке.

— Воду для умывания поставила. Ужин будет через полчаса. Сундук несут в спальню.

За три фразы она решила больше практических вопросов, чем я успел сформулировать.

— Благодарю вас. Я хотел бы сперва осмотреть дом и мастерскую.

— Осматривайте. Пока светло.

Она развернулась и пошла к следующей двери. Ни торжественной передачи владения, ни приветствия нового хозяина, ни рассказа о покойном Михаиле не последовало. Дом, по мнению Прасковьи Ивановны, уже принадлежал мне по бумагам. Теперь оставалось показать, где находится вода и какая дверь плохо закрывается. Всё остальное не требовало её участия. Я пошёл следом. Служащий Лапшина остался в конторе принимать книги у извозчика.

За кабинетом Михаила находилась наборная. Длинная комната уходила в глубину здания. Вдоль стен стояли деревянные шкафы с неглубокими ящиками, а возле окон — наклонные верстатки. На одной лежала пустая металлическая рамка, рядом находились деревянные бруски и инструменты, назначения которых я не знал. В раскрытой кассе теснились литеры. С такого расстояния они выглядели одинаковыми серыми кусочками металла, и лишь внимательный взгляд различал на концах перевёрнутые буквы.

Я наклонился над ящиком.

— Здесь весь шрифт?

— Нет, — сказала Прасковья Ивановна. — Остальной в шкафах.

— Его много?

— Климов знает.

Ответ сразу обозначил границу её обязанностей. Прасковья Ивановна могла сказать, где лежат свечи, но не собиралась считать литеры ради нового хозяина. Производство имело своего человека. Жилой дом — своего. Я находился между ними и пока не относился уверенно ни к одной стороне.

Я выдвинул ближайший ящик. Он пошёл тяжело, затем резко подался вперёд. Несколько литер дрогнули в своих отделениях. Я замер и осторожно вернул ящик на место.

— Кассы лучше без Климова не трогать, — сказала Прасковья Ивановна.

— Я уже пришёл к тому же выводу.

У следующей двери запах краски усилился. В печатном помещении стоял железный пресс. Он занимал центр комнаты и казался крупнее, чем я представлял по книжным рисункам. Две тяжёлые стойки поднимались от основания, между ними находился плоский стол, над ним — механизм с рычагом. На железе виднелись потёртости, засохшие следы краски и тонкая пыль.

Я обошёл пресс. В прежней жизни слово «печатать» означало нажать кнопку, получить лист и выразить недовольство, если аппарат просил заменить картридж. Здесь один лист требовал набрать каждую букву, закрепить набор, нанести краску, положить бумагу и вручную привести в движение железную конструкцию, которая не обещала предупредить об ошибке мигающим значком.

Я взялся за рычаг. Он не подался.

— Заперт? — спросил я.

— Не знаю.

— Климов знает?

— Климов или Рогов.

Прасковья Ивановна назвала двух людей, обладавших в этом доме способностью отвечать на производственные вопросы. Оба отсутствовали. Пресс продолжал молчать с профессиональным достоинством.

Я отпустил рычаг.

— Значит, сегодня мы знакомимся без взаимных обязательств.

— С прессом?

— С ним.

Она посмотрела на железную станину, затем на меня.

— Его вытереть надо.

На этом представление завершилось. Я видел будущее предприятие, возможный доход и оборудование, которое при удаче можно было продать. Прасковья Ивановна видела слой пыли. Её оценка была точнее моей, поскольку пыль уже существовала, а доход пока нет.

У стены находился стол с тёмными пятнами, рядом стояли ёмкости для краски и инструменты. Несколько досок были прислонены к шкафу. На верёвках под потолком висели деревянные зажимы. Я не стал расспрашивать об их назначении. После ответа «Климов знает» новый вопрос не обещал прибавить знаний.

— Мастерская давно не открывалась? — спросил я.

— После похорон Климов приходил два раза. Окна проверял, шкафы запирал. Вчера заходил ненадолго.

— Он оставил распоряжения?

— Мне — нет.

Прасковья Ивановна подошла к окну и проверила задвижку. Затем провела пальцем по раме, посмотрела на пыль и вытерла руку о тряпку. Я понял, что осмотр уже идёт, только проводит его не новый владелец.

Из печатной комнаты мы прошли в небольшое помещение со шкафами. Один был заперт, второй открылся после того, как Прасковья Ивановна указала нужный ключ. Внутри лежали свёртки, деревянные коробки, шнуры и бумага меньшего размера. Я попытался сопоставить содержимое с описью, но быстро отказался. Фраза «принадлежности типографии» позволяла Лапшину передать всё одним пунктом. Теперь этот пункт занимал целую комнату и требовал человека, способного назвать каждую вещь.

Дальше находился бумажный склад. Здесь воздух был прохладнее. Пачки и стопы лежали на широких полках, часть покрывали полотняные чехлы. Верхние листы в одной стопе пожелтели по краям. Я коснулся угла; бумага оказалась плотной и шероховатой.

— Бумагу отсюда несут к прессу? — спросил я.

— Да. А привозят со двора.

Прасковья Ивановна открыла широкую дверь под навес. За ней лежал утоптанный двор. У стены стояли пустые ящики, дальше находились сарай и поленница. Под водосточной трубой земля оставалась влажной, хотя день выдался сухим. С улицы во двор вели большие ворота и калитка.

— Для бумаги открывают ворота, — сказала она. — Припасы вносят через калитку. Зимой снег здесь не складывают. Проезд должен быть свободен.

Я прошёл от двери склада к воротам, оценивая расстояние. Путь был недлинным и достаточно широким для телеги. Бумагу можно было выгружать под навесом, не таская через контору и жилые комнаты. Михаил устроил дело разумно: заказчик входил с улицы, товар — со двора, жильцы пользовались отдельной дверью. Люди, деньги и бумага встречались только там, где встреча приносила пользу.

— А эта дверь? — спросил я, указывая на вход возле поленницы.

— Хозяйственная. Я через неё прихожу.

— Ключ у вас?

— От неё и от кладовой. От конторы, мастерской и бумажного склада ключей у меня нет.

— Вторые на моей связке?

— Большой с круглой головкой — от хозяйственной двери. Малый, тёмный — от кладовой.

Я нашёл оба. На выцветших ярлыках ещё различались надписи. Значит, ночью в моём распоряжении оставались все входы, кроме тех, ключи от которых имел Климов. Система безопасности строилась на железе, памяти и доверии к нескольким людям. Пароля не требовалось. Потеря связки заменяла сразу все возможные ошибки.

— Вы здесь живёте? — спросил я.

— Нет. На соседней улице.

— А ночью в доме остаётся…

— Никого. Теперь — вы.

Она произнесла это буднично, уже открывая хозяйственную дверь. Я задержался во дворе. В большом доме с мастерской, конторой, складом и двумя этажами ночью должен был находиться один человек — я. Климов жил отдельно, Рогов был рассчитан, Егор оставался дома, Прасковья Ивановна уходила после ужина. В прежней жизни одиночество требовало закрыть дверь квартиры. Здесь для него полагалось обойти целое владение и проверить несколько замков.

Я вошёл вслед за Прасковьей Ивановной в жилое крыло. Узкий коридор с крашеным полом вёл к гостиной. В комнате стояли диван, круглый стол, несколько разномастных кресел и шкаф со стеклянными дверцами. Мебель не составляла гарнитура: каждую вещь, по всей видимости, покупали тогда, когда прежняя ломалась или появлялись деньги. На столе лежали огниво, свечные щипцы и два подсвечника.