"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 15

Он произнёс это сам, не дожидаясь вопроса. Фёдор Иванович явно любил заранее проводить границу между тем, что знал, и тем, за что отвечать не собирался.

— Михаил Андреевич не говорил, какие именно бумаги должен увидеть я? — спросил я.

— Нет. Он распорядился передать личные бумаги полностью. Отдельного перечня по содержанию не составил.

Последним Фёдор Иванович достал небольшой тяжёлый мешок. Он поставил его на стол осторожнее, чем книги. Внутри звякнули монеты. Третья стопка бумаг оказалась слишком близко; Лапшин сразу отодвинул её в сторону, хотя мешок лежал устойчиво. Когда разговор дошёл до денег, неперевязанная стопка, наконец, получила причину для перемещения.

— Наличные средства, оставшиеся после последних расходов и похорон, — сказал Фёдор Иванович. — Двести десять рублей серебром.

Сумма не говорила мне почти ничего. Я ещё не знал местных цен, размера обычного жалованья и стоимости содержания дома. Двести десять рублей могли означать несколько спокойных месяцев или очень короткий период, в течение которого новый владелец успеет обнаружить, что крыша, печи и работники имеют собственные финансовые взгляды. Но в отличие от наследственного дома деньги хотя бы помещались на столе.

Фёдор Иванович развязал мешок. Внутри находились приготовленные части суммы, сверенные с описью. Он назвал их одну за другой. Я пересчитал и сопоставил с записью. Монеты обладали приятным свойством: они не требовали знания чужого характера. Десять оставались десятью независимо от того, настоящий ли Алексей держал их в руке.

— Всё верно, — сказал я.

Лапшин сделал пометку. Сверка продолжилась. Он называл папки, книги и пакеты; я передвигал их к своему краю стола. Смерть Михаила нельзя было проверить повторным счётом. Чужое имя не становилось своим после подписи. Зато шесть книг оставались шестью книгами, ключи — ключами, а двести десять рублей не менялись от того, верил я в происходящее или нет.

Фёдор Иванович дважды вернулся к уже отмеченным строкам. В первый раз проверил число книг, во второй — бумаги на дом. Его точность могла раздражать наследника, уверенного в собственных правах. Мне она помогала. Пока Лапшин сверял опись, он бесплатно сообщал, какие документы важны, что относится к дому, что — к типографии, и какую папку следовало спасать первой при пожаре. Каждое пояснение я получал без опасного вопроса.

Когда последняя связка была сверена, Лапшин сложил опись и положил поверх неё костяной нож. Третья стопка бумаг снова оказалась чуть неровной. Он поправил её, хотя разговор уже не касался денег.

— Завещание, ключи, наличные средства, деловые книги и личные бумаги переданы вам, Алексей Николаевич. Мой служащий поможет доставить их вместе с вашим багажом. Прасковья Ивановна ожидает в доме.

— Благодарю вас.

Я оглядел стол. Наследство не выглядело богатым. Потёртые книги, старые письма, тяжёлая связка ключей и мешок с деньгами могли принадлежать любому человеку, который долго вёл дела, редко выбрасывал бумаги и заранее не доверял будущим владельцам самостоятельно находить нужные двери. Только завещание соединяло всё это с домом, двором, жилым крылом и типографией, которых я ещё не видел.

У меня появился адрес. Появились наличные деньги. Появилась крыша, под которой можно было закрыть дверь. Я взял ключи и почувствовал их вес. Дом существовал пока только в виде железа и надписей на ярлыках. Типография — в виде книг, счетов и слова в завещании. Личные бумаги хранили молчание Михаила лучше, чем он, вероятно, рассчитывал.

Мне хотелось спросить, работает ли предприятие, есть ли у него заказы, кому следует платить жалованье и сколько денег требует содержание дома. Каждый вопрос был разумен для нового владельца и опасен для племянника, который, возможно, должен был знать хотя бы часть ответов.

Однако Фёдор Иванович ещё не закончил разговор. Он подвинул к себе одну из деловых книг и положил ладонь на переплёт.

— Алексей Николаевич, теперь я должен объяснить вам положение типографии к настоящему времени.

Фёдор Иванович развязал тесьму на деловой книге и открыл её примерно посередине. Страницы там были исписаны плотнее, чем в начале. Возле отдельных строк стояли короткие пометки, которые я с моего места разобрать не мог.

Само слово «типография» пока означало для меня часть наследства, стоявшую в завещании между домом и деловыми бумагами. Я не собирался становиться печатником, разбираться в шрифтах и выяснять, сколько листов можно получить за день с железного пресса. Мне требовалось понять другое: приносит ли это имущество деньги, требует ли немедленных расходов и можно ли оставить его без присмотра хотя бы до тех пор, пока я не разберусь с собственной жизнью.

Фёдор Иванович провёл пальцем по странице.

— Все заказы, принятые Михаилом Андреевичем, исполнены, — сказал он. — Новых заказов нет. После его смерти работа остановлена.

Я ожидал почувствовать разочарование владельца предприятия. Вместо него появилось облегчение. Закрытая мастерская не требовала от меня сегодня принимать заказчиков, обещать сроки и изображать знание ремесла. Никто не ждал у станка нового распоряжения. Никто не приходил за тиражом, который уже оплатил. Никто не собирался спрашивать, почему хозяин типографии смотрит на собственный пресс как на предмет, случайно обнаруженный в музее. Предприятие не приносило денег, но хотя бы не требовало немедленно притворяться, что я умею им управлять.

— Кто сейчас смотрит за помещением? — спросил я.

— Яков Осипович Климов, старший наборщик. Он осматривает мастерскую два или три раза в неделю. Проверяет окна, замки, шрифты и прочее имущество. Постоянно там не находится.

Имя я запомнил. Не потому, что собирался немедленно возобновлять работу, а потому, что этот человек знал, что именно находилось в мастерской до моего появления. Если оттуда исчезнет ящик литер, инструмент или половина бумаги, я сам этого не замечу. Мне можно было показать пустую полку и сказать, что на ней всю жизнь лежал запас чего-то чрезвычайно ценного. Я бы поверил, если объяснение прозвучит достаточно уверенно. Климов, по крайней мере, умел отличить сохранное имущество от удачно описанного отсутствия.

— У него остаются ключи? — спросил я.

— От рабочего входа и внутренних шкафов. Главные ключи переданы вам. Если решите изменить порядок доступа, следует сообщить ему отдельно.

Я коснулся связки, лежавшей рядом с завещанием. Ключи отозвались негромким звоном. У собственности уже появились правила, которые существовали раньше владельца и не собирались останавливаться ради его знакомства с собой.

— Остальные работники?

Фёдор Иванович перевернул страницу.

— Печатник Степан Лукич Рогов получил полный расчёт. Теперь он подрабатывает в другом месте. Ученичество Егора Никитича Синицына приостановлено.

— Они принадлежали к дворовым Михаила Андреевича? — спросил я.

Фёдор Иванович поднял глаза.

— Нет. Все трое мещане и вольнонаёмные работники. Живут отдельно. Рогов женат, у него дети. Синицын нанимался учеником с согласия матери.

Получалось, что в наследство люди не входили. Это было хорошо. И в то же время, они могли отказаться возвращаться. Это было менее удобно. В прежней жизни сотрудника удерживали договор, зарплата, интерес к работе и уверенность, что соседняя компания не предложит больше. Здесь наборщик, печатник и ученик тоже имели собственные дома, семьи и причины выбирать. Эпоха изменилась сильнее, чем отношения человека с жалованьем.

— Климов знает мастерскую лучше прочих, — продолжил Фёдор Иванович. — Если пожелаете подробно осмотреть оборудование или возобновить работу, следует пригласить его.

«Если пожелаете» прозвучало лучше всего остального. Никто пока не считал, что я обязан посвятить жизнь печатному делу только потому, что Михаил оставил его мне вместе с ключами. Типография входила в наследство как имущество, а не как клятва у смертного одра. Её можно было осмотреть, оценить и решить, что делать дальше.