"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 138

На одном листе собирались имена, на другом — даты и места. Третий я сначала оставил для всего, что не помещалось в первые два, а через час он оказался заполнен больше остальных. Пришлось завести четвёртый.

Иногда я прочитывал несколько страниц подряд и ничего не выписывал. Потом одна строка заставляла вернуться на десяток страниц назад и снова просмотреть уже прочитанное. Чернила на первых листах успевали высохнуть, пока я выяснял, к какой записи относится очередное сокращение.

К позднему вечеру на столе лежала уже небольшая стопка исписанной бумаги. Я отодвинул очередную тетрадь и пробежал глазами записи. Поля быстро закончились, поэтому дополнения уже полезли между строк. В одном месте стрелка вела к обороту листа, в другом я дважды переписал одну фамилию и только потом заметил повтор.

Следовало признать, что ещё один вечер такой работы моим записям определённо не повредит. Я собрал листы в стопку, прижал их дневником и оставил всё на столе. На сегодня хватит.

Утром я отправился к Лапшину. Если я собирался в ближайшие дни заняться князем, сперва следовало разобраться с делами, которые уже висели у меня над головой. Главным оставалась ссуда: до Покрова было четыре дня. После осмотра собственности мы ждали оформленную оценку, без которой двигать прошение в Государственный заёмный банк дальше было невозможно.

Оценка уже пришла. Лапшин передал мне бумаги, и я первым делом добрался до суммы. Все хлопоты последних дней имели смысл лишь в том случае, если установленная стоимость имущества позволяла получить под него хотя бы тысячу восемьсот рублей. Позволяла.

Я ещё раз проверил расчёт и вернулся к началу записей. За последние несколько дней бумаг набралось изрядно. Теперь к ним добавилась оценка, и можно было формировать прошение.

Я прочитал его от первой строки до последней, сверил сумму и сведения об имуществе с лежавшими рядом документами. Потом просмотрел приложения по одному, макнул перо в чернильницу и поставил подпись. Лапшин собрал подписанное прошение вместе с остальными бумагами. Теперь дело можно было передавать на рассмотрение.

Вот эта часть банковской волокиты мне нравилась меньше всего. Бумаги были собраны, оценка позволяла просить нужную сумму, прошение подписано — а сделать их рассмотрение быстрее я уже не мог.

От Лапшина я отправился в типографию. Там день быстро вернулся в привычное русло. Я просмотрел текущие работы, разобрал бумаги, накопившиеся с утра, и принял новый заказ. Пришлось прикинуть сроки, проверить, чем уже заняты люди, и найти для него место среди остальных работ.

Заодно я прошёлся по заказам и проверил ближайшие сроки. Завтрашний день особых неприятностей не обещал. Если с утра ничего нового не свалится, после обеда я легко смогу оставить типографию на несколько часов.

К вечеру с делами было покончено. После ужина я снова заперся в кабинете. Вчерашние выписки лежали там, где я их оставил, прижатые дневником. Я освободил середину стола, разложил листы и открыл следующую тетрадь.

За второй вечер дело пошло быстрее. Почерк уже не требовал постоянного внимания, многие имена встречались в выписках, а возле прежних записей оставалось только добавлять даты и новые пометки. Иногда приходилось брать вчерашний лист, искать нужную строку и дописывать рядом ещё несколько слов. Несколько раз я возвращался к уже прочитанным страницам, сверял записи и снова брался за текущую тетрадь.

Когда часы приблизились к полуночи, я отложил перо. На столе лежал результат двух вечеров работы: исписанные с обеих сторон листы, фамилии, даты, пометки на полях, стрелки между записями. Я перебрал их один за другим. Для короткой беседы с «папой» материала уже хватало. Особенно если побольше изображать задумчивость и не молоть языком понапрасну.

Я сложил листы и убрал их в стол. Пора было навестить князя. Завтра.

На следующий день после обеда я отправился к Иллариону Петровичу. Два вечера над дневниками несколько изменили моё отношение к предстоящему визиту. Вчера я знал, что мне придётся разговаривать о жизни человека, которую я не помнил. Сегодня у меня имелась хотя бы приличная подборка чужих воспоминаний в пересказе их законного владельца.

Выписки я оставил дома. Я ещё мог представить человека, который перед встречей с отцом повторяет даты собственного детства. Человека, который достаёт для этого шпаргалку из кармана, представить было уже труднее.

Илларион Петрович принял меня у себя в кабинете. Первые минуты вышли странными. Мы оба прекрасно умели разговаривать друг с другом и за последние дни уже доказали это неоднократно. Теперь выяснилось, что знание о родстве способно испортить навык, который до него работал вполне нормально.

Князь дважды назвал меня Алексеем Николаевичем. Я столь же исправно отвечал ему Илларионом Петровичем. После второго обмена отчествами мне стало понятно, что с этой стороны опасность нам пока не грозит: «сынок» и «папочка» пока подождут.

Илларион Петрович выглядел уставшим. Под его глазами по-прежнему лежали тени, которые я заметил ещё позавчера. Несколько раз князь начинал рассказ с одного предмета, прерывался и выбирал другой. Я старался облегчить ему задачу и отвечал подробнее, чем ответил бы при обычном знакомстве. Довольно скоро разговор дошёл до прошлого Алексея Ветрова. Вот здесь мои два вечера мучений начали окупаться.

Князя интересовали люди, среди которых я вырос, учёба, знакомые, отдельные годы и места. Я отвечал, придерживаясь простого правила: сообщать то, что знаю, и не улучшать чужую биографию собственным воображением. Дневники оказались хорошим вложением времени. Имена узнавались, даты не заставляли слишком долго рыться в памяти, а там, где подробностей не хватало, можно было вполне естественно задержаться с ответом.

Задумчивость вообще оказалась очень полезным состоянием. После вчерашнего разговора она выглядела уместно и заодно давала несколько лишних секунд.

Постепенно мы добрались до Америки. Тут мне стало легче. Поздние дневники я знал гораздо лучше ранних, а часть американской жизни Ветрова уже успел разобрать настолько подробно, что мог говорить без постоянной проверки каждого слова. Илларион Петрович слушал внимательно и время от времени возвращался к отдельным местам моего рассказа. Особенно его интересовало, чем я занимался, чему научился и почему после возвращения взялся именно за типографию.

С типографией стало совсем хорошо. Здесь мне уже не требовался Ветров. Я рассказывал о нынешних делах, заказах, людях, о том, что собирался менять в работе. Илларион Петрович задавал вопросы, на которые у меня имелись собственные ответы. Через некоторое время я обнаружил, что перестал заранее проверять каждую фразу перед тем, как её произнести.

Князь тоже заметно освоился. Он откинулся в кресле, несколько раз перебил меня уточнением, потом сам увёл разговор от типографии к тому, чего, по его мнению, мне пока недоставало для нормальной жизни среди людей моего положения: до танцев.

До этого дня я считал список моих недостатков достаточно полным. Илларион Петрович смотрел на вопрос серьёзнее. Танец в его изложении оказался вовсе не развлечением для людей, которым нечем занять вечер. Человеку, бывающему в обществе, приходилось знать хотя бы основные вещи: как пригласить даму, как провести её, где оказаться в нужный момент и каким образом не превратить чужие ноги в часть собственной развлекательной программы. Последний довод я мысленно признал убедительным.

Кроме того, князь совершенно справедливо исходил из того, что мне придётся чаще бывать в домах, где незнание подобных вещей заметят значительно быстрее, чем мои достоинства в управлении типографией. Я принял совет к сведению.

Количество навыков, необходимых русскому дворянину, продолжало расти. Стрелять я уже умел в объёме, достаточном для участия в дуэли. Верховая езда всё ещё находилась в разработке. Теперь к этому добавлялись танцы. Ещё немного, и мне понадобится отдельное расписание для превращения меня в человека, которым Алексей Ветров должен был стать естественным путём лет десять назад. Илларион Петрович впервые за весь визит улыбнулся. После этого разговаривать стало заметно легче.