"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 135

— Сомов, погоди.

Сомов оборвал аккорд и посмотрел на него.

— Что ещё?

— Я забыл самое важное.

— Тогда это действительно нельзя оставлять до утра.

Офицеры снова засмеялись.

Сабуров сел, наполнил рюмку и повернулся ко мне.

— Господа, вы ведь помните, что мы с Алексеем Николаевичем уже стрелялись.

— Помним, — отозвался капитан. — Вот я и хотел спросить. Ещё раз вызовете?

Сабуров поднял рюмку.

— Тогда я многого не знал, господа. Мне представили обычного человека. Одет привычно. Разговаривает по-русски. Манеры вполне знакомые. Из Америки приехал — ну и что? Люди отовсюду приезжают. Кто мог предположить, что у него дома лежит индейский топор, и что среди ночи он с этим топором отправляется босиком гонять разбойников по городу?

Он посмотрел на меня.

— С пистолетом мы уже разобрались, — сказал Сабуров. — Тут у меня вопросов нет. Но второй раз испытывать на себе остальные американские привычки я не стану.

Капитан рассмеялся.

— Испугались, Николай Аркадьевич? — спросил он.

Сабуров тоже улыбнулся.

— Я ведь не сумасшедший, господа.

За столом стало тише.

Сабуров отпил из бокала и добавил:

— Больше Алексея Николаевича на дуэль не вызову. Нет, уж, увольте, господа. Ладно пуля в грудь. Это нормально. Но скальп! Скальп мне ещё самому пригодится.

Глава 10

В эту ночь проблем с сапогами у меня не возникло. Я даже переоделся перед сном — впервые после гулянки в компании Сабурова.

На следующий день, около трёх, Прасковья Ивановна заглянула в кабинет.

— Алексей Николаевич, — сказала она, — к вам Илларион Петрович.

— Просите, — ответил я.

Через несколько минут князь вошёл в кабинет. В руке он держал вчерашнюю связку писем.

Я поднялся ему навстречу.

— Илларион Петрович.

— Алексей Николаевич.

Мы пожали руки. Он сел напротив меня и положил связку на стол. Снял перчатки, убрал их в сторону. Потом развязал тесёмку и вынул несколько листов.

— Мне придётся начать издалека, — сказал князь. — Алексей Николаевич, вы почти ничего не знаете ни обо мне, ни о моей семье в то время. Иначе половина сказанного вам будет совершенно непонятна.

Он посмотрел на первый лист и сообщил:

— Мою первую жену звали Анной. Мы поженились молодыми. Я был старше неё, хотя сейчас это кажется плохим оправданием. В те годы я вообще считал себя гораздо взрослее, чем был на самом деле. Мне тогда казалось, что этого уже достаточно, чтобы самому решать, как мне жить. Я служил, женился против желания матери, завёл свой дом.

Илларион Петрович слегка улыбнулся.

— Мать, подозреваю, смотрела на это иначе.

Он положил лист на стол.

— Анну она для меня не выбирала. У матери были другие планы на моё будущее. Она вообще любила устраивать такие вещи заранее. Кто кому подходит, с какой семьёй стоит породниться, где знакомство принесёт пользу через десяток лет. Я тогда всё это терпеть не мог. Поэтому женился на Анне.

При упоминании жены улыбка сошла с его лица.

— Я её любил, — сказал Илларион Петрович. — Для меня этим всё и решалось. Мать была против моей женитьбы. Я настоял. Она уступила. Без сцен. Без угроз. После свадьбы относилась к Анне так, что я быстро решил: мама смирилась. Анна жила в её доме совершенно свободно. Мать заботилась о ней во время беременности. Занималась врачами, домом, прислугой. Всем, чем в таких случаях занимаются женщины старшего поколения.

Он на несколько секунд замолчал.

— Я ей доверял. Матери. Это важно пояснить, Алексей Николаевич. Наверное, я слишком подробно рассказываю, но без этого дальше получится, будто я был полным идиотом.

Он помолчал. Затем добавил:

— Хотя, возможно, и был.

Илларион Петрович провёл ладонью по колену.

— Незадолго до родов мне пришлось уехать за границу. По службе. Никакой срочности тогда не было. До срока оставалось достаточно времени. Я собирался вернуться заранее. Анна писала мне. Спрашивала, когда буду дома. Я отвечал, называл даты. В последнем письме обещал, что скоро приеду.

Он посмотрел на меня.

— Роды начались раньше срока.

Илларион Петрович отвёл взгляд к окну.

— Намного раньше. Я не успел.

Несколько секунд он сидел молча, потом продолжил:

— Мне сообщили уже за границу. Анна умерла при родах. Ребёнок родился мёртвым.

Он сразу заговорил дальше:

— К тому времени, когда я вернулся, Анну уже похоронили. Ребёнка тоже. У него есть могила рядом с ней. Есть до сих пор.

Князь опустил глаза на письма.

— Я там бываю. Часто.

Он взял лист, подержал его в руке и снова положил перед собой.

— Я много лет считал, что сам виноват хотя бы отчасти, — сообщил князь. — Никто мне этого не говорил. Врач не говорил. Мать тем более. Это я решил сам. Меня не было рядом. Анна ждала, волновалась за меня… наверное. Роды начались раньше. Я не успел. Дальше уже легко было связать одно с другим.

Илларион Петрович чуть нахмурился.

— Я потом перечитывал её последние письма. Там ничего особенного. Она спрашивает, когда я вернусь. Пишет, что скучает. Просит не задерживаться. Обычные письма жены мужу. А я увидел в них другое. Решил, что она волновалась. Что моё отсутствие могло повлиять на неё. Что, останься я дома, роды, может быть, начались бы вовремя.

Он подвинул к себе связку.

— Может быть, всё это я придумал уже после её смерти. Сейчас мне трудно отделить одно от другого. Тогда я был уверен. Очень долго был уверен.

Он снова прикоснулся к верхнему письму.

— Поэтому, Алексей Николаевич, вы должны понять, кем для меня была мать. Она знала обо всём этом. Я говорил с ней после возвращения. Говорил, что зря уехал. Что должен был остаться с Анной. Мать убеждала меня, что я ничего не мог изменить. Она говорила, что никто не ожидал ранних родов. Что врач был рядом. Что Анне помогали. Что моё присутствие ничего бы не изменило. Я ей поверил и в этом тоже.

Он немного откинулся на стуле.

— Мать была… — произнёс князь, выдержал двухсекундную паузу. — Вам трудно представить её по нескольким рассказам. Она управляла домом много лет. Отец занимался своими делами, часто уезжал. Мать оставалась здесь. Она знала всё. Деньги, людей, родственников. Кому нужна помощь. Кто задолжал. Кто с кем поссорился. Сергей ходил к ней с любым делом. Я тоже, пока не стал считать себя слишком взрослым для этого.

Он улыбнулся.

— Правда, достаточно было ей сказать: «Илларион, я уже всё устроила», и моя самостоятельность обычно на этом заканчивалась.

Он посмотрел на письма.

— Я любил её. И сейчас люблю. Наверное, о мёртвых так говорить странно. Но иначе сказать не могу.

Илларион Петрович вынул из связки один лист, показал его мне.

— Вчера я прочитал это, — сообщил он. — Ребёнок родился живым.

Князь разгладил бумагу на столе.

— Мать знала. С самого начала. И решение скрыть ребёнка приняла она. Здесь всё написано. Ребёнка по её планам следовало увезти из города. Происхождение скрыть. Передать людям, которым мать могла доверять. Мне сообщить, что ребёнок родился мёртвым.

Он помолчал, добавил:

— Мне сообщили именно это.

Илларион Петрович снова посмотрел на письмо.

— Я со вчерашнего вечера пытаюсь понять, зачем она так поступила. В письмах полного ответа нет. Есть отдельные фразы. Про семью. Про моё будущее. Про то, что ещё можно исправить. Про решение, за которое я когда-нибудь буду ей благодарен.

Он нахмурился, покачал головой, повторил:

— Благодарен.

Слово ему явно не понравилось.

— Думаю, я понимаю её рассуждения, — сказал князь. — Во всяком случае, пытаюсь. Мой брак с Анной мать не хотела принимать. Я заставил её принять. Пока Анна была жива, вопрос был решён. Анна моя жена. Мать могла быть недовольна сколько угодно, но изменить уже ничего нельзя… было.

Он немного подался вперёд.

— После родов Анна умерла. И остался ребёнок. Первый ребёнок. Первый внук. Думаю, для матери всё выглядело уже иначе. Анны больше нет, а её ребёнок остаётся в семье. Навсегда. Это мой ребёнок от Анны. Он вырастет. У него будет своё место в семье. Связь с её родными. С тем браком, которого мать с самого начала не хотела.