"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 126

Я посмотрел на пресс, потом на Рогова. За последний месяц я привык считать эту машину едва ли не самой дорогой вещью в типографии. Для сегодняшнего дела гораздо больше значения имела стена, возле которой она стояла.

Мы прошли дальше. Чиновники осмотрели помещения типографии и вышли во двор. Последнее строение задержало их надолго. Старший несколько раз сверился с планом, обошёл его снаружи и вернулся к своему спутнику. Они тихо переговорили над бумагами, после чего мы направились обратно в контору.

Там они разложили свои листы и занялись записями. Старший просматривал сделанные во время обхода пометки и называл сведения, которые следовало перенести. Его спутник записывал. Дважды понадобились мои документы на владение.

Я сидел у другого края стола. Из мастерской доносился скрип пресса. На столе у чиновников прибавлялись исписанные листы. Деньги в Российской империи, судя по всему, добывали из бумаги. Для тысячи восьмисот рублей моей пока требовалось довольно много.

Старший перечитал написанное и подписал один из листов. Его спутник закончил со своим. Бумаги легли в папку.

— Когда станет известна сумма оценки? — спросил я.

Старший посмотрел на меня.

— Сегодня произведён местный осмотр, — ответил он. — Теперь надлежит составить оценку и представить бумаги на рассмотрение. Размер ссуды будет определён после этого.

— До Покрова успеют?

Он завязал тесёмки на папке.

— Обещать вам этого никто не может.

Мы вышли во двор. У ворот чиновники остановились, раскланялись и сели в экипаж. Я проводил их взглядом до поворота улицы и вернулся в контору. На столе остались мои бумаги. Я сложил их в папку. Сверху легла закладная Хлудова. До Покрова оставалось семь дней. Я убрал папку в стол и занялся делами типографии.

После ужина я поднялся в кабинет, зажёг свечу и достал из ящика тетради Алексея Ветрова. Рядом положил листы с прежними пометками. В прошлый раз я остановился на последних месяцах его американского предприятия. Денег у него почти не осталось, долги росли, а надежды поправить дело становились всё скромнее. Алексей ещё пытался что-то считать, с кем-то договариваться, откладывал одни платежи ради других. Ничего нового в этом не было. Так обычно и бывает с предприятием, которое уже фактически мертво, но владелец по инерции продолжает вести его бухгалтерию.

Я открыл тетрадь на заложенной странице. Несколько следующих записей мало что меняли. Снова расходы, долги, попытки получить деньги. Потом среди привычных цифр появилась сумма, которой раньше не было. Деньги прислал Михаил Андреевич. Я придвинул свечу и перечитал запись. Само письмо Алексей не переписал, но содержание письма я помнил. Я перелистнул страницу. Здесь Алексей снова считал. Только расчёты стали другими. Исчезли попытки выкроить ещё несколько дней для предприятия. Появились расходы, которых раньше не было. Я прочёл дальше.

Через несколько записей сомнений уже не оставалось: он собирался уезжать. Значит, вот так это и произошло. Не разорившийся предприниматель наскрёб последнее и отправился домой. Михаил Андреевич прислал племяннику деньги, и только после этого у того появилась возможность собраться в Россию. Я вернулся к первой записи и ещё раз посмотрел на сумму.

Алексей принял помощь не без удовольствия и не без стыда. Радость от письма дяди соседствовала с несколькими довольно неприятными замечаниями о самом себе. Потом чувства заканчивались и снова начинались цифры. Это мне было понятнее. Стыдиться чужих денег можно долго. Тратить их всё равно приходится.

Я продолжил читать. Записи стали короче. Теперь в них появлялись приготовления к отъезду, расходы, необходимые перед дорогой дела. Америка постепенно сокращалась до того, что ещё следовало закончить, оплатить или оставить.

Заодно стало понятно другое. После краха предприятия у Алексея не обнаружилось ни нового дела, ради которого стоило оставаться, ни денег, на которые можно было начать сначала. Он уезжал не потому, что закончил американскую жизнь удачно. Заканчивать там было уже почти нечего. Я сделал пометку на отдельном листе и перевернул страницу.

Дальше моё внимание привлекла фраза, которую раньше я, возможно, пропустил бы. Алексей жаловался на сердцебиение. Ничего особенного он из этого не делал. Записал, что после ходьбы пришлось остановиться и посидеть, потом перешёл к следующему делу. Через несколько страниц появилась слабость. Ещё дальше — одышка и дурнота. Я вернулся назад.

Первое упоминание. Потом второе. Потом ещё одно. Я выписал их на отдельный лист и поставил рядом даты. Посмотрел на список. Медицинское образование от этого у меня не появилось. Я положил два пальца на запястье и несколько секунд считал удары. Пульс был спокойным. По крайней мере, сейчас. Этого тоже было недостаточно для получения медицинского образования. Я продолжил читать.

Алексей не считал себя серьёзно больным — во всяком случае, дневник такого вывода не давал. Он записывал недомогания рядом с расходами и дорожными хлопотами, иногда одной строкой, и занимался следующим делом. Но записи повторялись. Я отметил ещё две.

После моего появления это тело подобных неприятностей мне не устраивало. Я уже успел достаточно походить по городу, провести несколько тяжёлых дней, понервничать, недоспать и даже поучаствовать в дуэли. Сердце со всем этим справлялось. А у прежнего владельца за океаном явно были проблемы.

Я отложил карандаш. Когда я очнулся в карете, Алексей Ветров уже исчез. Почему — это я не знал до сих пор. Первое время сама постановка вопроса казалась почти бессмысленной: человек был здесь, потом появился я. Найти между этими двумя событиями медицинское заключение было негде.

Теперь хотя бы появилась возможность, не требовавшая вмешательства высших сил. Возможность — не ответ. Четыре слова в дневнике не давали права объявлять человека умершим от остановки сердца. Зато предположение, что он умер своей смертью, больше не приходилось строить на пустом месте.

Я перелистнул оставшиеся страницы. Записи становились всё короче. Американское предприятие исчезло из них окончательно. Остались сборы, расходы, дорога и редкие замечания о самочувствии. Я читал медленно, сверяя даты с прежними пометками.

К концу тетради стало ясно ещё одно. Возвращаться в Америку Алексею было практически не за чем. Предприятие погибло. Денег на новую попытку не осталось. То, что ещё связывало его с прежней жизнью, он перед отъездом либо заканчивал, либо оставлял. Я некоторое время смотрел на последнюю страницу.

Америка долго оставалась для меня запасной дверью. Не самой удобной и не особенно привлекательной, но всё-таки дверью. Там Алексей прожил несколько лет. Там могли сохраниться знакомые, связи, какое-то дело, о котором я пока не знал. Дневник эту дверь не запирал. За ней просто ничего полезного не обнаружилось.

Я закрыл тетрадь и просмотрел сделанные за вечер пометки. Михаил прислал деньги. После этого Алексей начал готовиться к возвращению. В дороге и ещё до неё повторялись жалобы на сердце, слабость и одышку. Американское дело к тому времени закончилось крахом. Для одного вечера фактов набралось достаточно.

Я сложил листы, перевязал тетради и убрал их в ящик. Свеча заметно оплыла. Я погасил её и поднялся в спальню. Разделся, лёг и натянул одеяло. Несколько минут ещё думал о дневнике. Не о Михаиле Андреевиче и не об Америке — о коротких записях на полях обычных дел: сердцебиение, слабость, одышка — ответа они не давали. Но теперь у смерти Алексея Ветрова хотя бы могло быть самое обычное объяснение.

Глава 7

Проснулся я от боли в руке. Сразу сел и несколько секунд пытался сообразить, что произошло. В спальне было темно. За окном едва угадывался прямоугольник ночного неба. Рука выше запястья саднила. Я осторожно провёл по ней пальцами — стало только больнее.

Дверь спальни была приоткрыта. Я посмотрел в ту сторону, но в темноте ничего не разглядел. Пришлось искать подсвечник и огниво. Огонь высек со второй попытки. Я зажёг свечу и поднёс её к руке. На коже краснели четыре свежие царапины. На одной — уже выступила кровь. Я перевёл взгляд на приоткрытую дверь. Кот. Больше царапать меня среди ночи было некому.