"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 116

— Тогда смысл несколько теряется.

Он посмотрел на меня дольше обычного.

— То есть два человека берут пистолеты и только после нажатия узнают, кому достался настоящий?

— Иногда раньше. Если хорошо разбираются в весе оружия.

— Это нечестно.

— Поэтому пистолеты старались брать одинаковые.

Сабуров открыл рот, закрыл его и провёл ладонью по усам.

— Нет. Погодите. Один стреляет. А второй нажимает — и ничего?

— Если ему повезло.

— Если повезло?

— С точки зрения здоровья.

— А с точки зрения чести?

— Здесь мнения расходились.

Он задумался.

— Всё-таки у нас лучше.

— Мы ещё не закончили.

Сабуров быстро посмотрел на меня.

— Там есть продолжение?

— На границе всегда находится продолжение.

Несколько мгновений он сидел неподвижно.

— Хорошо. Что дальше?

— Если пистолет давал осечку или оба оставались в состоянии продолжать спор, могли перейти к ножам.

— К ножам?

— Да.

— После пистолетов?

— Не обязательно после. Иногда вместо.

Сабуров снял фуражку, посмотрел внутрь, будто проверял, не спряталось ли там что-нибудь американское, и снова надел.

— И это называется дуэлью?

— Название зависит от того, кто потом рассказывает.

— А секунданты всё-таки где?

— Вы удивительно привязаны к секундантам.

— Я начинаю их ценить.

Мы миновали небольшую рощу. Между стволами лежали длинные полосы света.

Сабуров проводил их взглядом и спросил:

— Ножи хоть одинаковые?

— Иногда, — ответил я.

— А если нет?

— Тогда спор мог перейти из вопроса чести в вопрос предусмотрительности.

— То есть, кто принёс нож длиннее, тот и прав?

— В некотором смысле аргумент становился убедительнее.

Он покачал головой.

Я дал экипажу пройти ещё несколько десятков метров.

— Был и случай со скальпом.

Сабуров медленно повернулся.

— С чем?

— Со скальпом.

— Я знаю, что такое скальп.

— Тогда объяснять не нужно.

— Объяснять нужно другое.

Он подался вперёд, уточнил:

— При дуэли?

— История начиналась как спор между двумя белыми.

— А закончилась?

— Один из них решил, что обычного доказательства недостаточно.

Сабуров смотрел мне прямо в лицо.

— Он снял с другого скальп?

— Попытался.

— После того как убил?

Я немного подумал.

— Вот это как раз в рассказе расходилось.

Сабуров откинулся назад.

— В каком смысле расходилось?

— По одной версии, противник был уже мёртв. По другой — возражал.

В экипаже стало тихо.

Кучер крикнул что-то встречному вознице. Телега прошла совсем рядом, запахло сеном и лошадью.

— Возражал, — повторил Сабуров.

— Версия менее приятная.

— Для кого?

— В основном для владельца скальпа.

Николай Аркадьевич посмотрел на мои руки. Я положил их на колени. Он поднял взгляд к лицу.

— Алексей Николаевич.

— Да?

— Вы сами при таком присутствовали?

Вот к этому вопросу всё и шло.

— Нет.

Сабуров продолжал смотреть.

— Никогда?

— При снятии скальпа на дуэли — никогда.

Он прищурился.

— Вы очень точно ответили.

— Вы очень точно спросили.

Сабуров сел обратно. Некоторое время он молчал. Судя по тому, как он время от времени косился на меня, мой ответ устроил его значительно меньше признания.

— А с одним пистолетом?

— Что с ним?

— Присутствовали?

— Николай Аркадьевич, вы сейчас пытаетесь восстановить пять лет моей биографии по принципу уголовного следствия.

— Вы же сами начали про лес, — сказал Сабуров.

— Вы спросили про американские дуэли.

— И сразу выяснилось, что обычные вам неинтересны.

— Наши сегодня выглядят довольно благоустроенно.

Он посмотрел на дорогу впереди.

— Двадцать шагов.

— Двадцать.

— Два пистолета.

— Оба заряжены.

— Врач.

— Уже обещан, — сказал я.

Сабуров кивнул.

— Всё-таки цивилизация полезная вещь.

Я вспомнил вчерашний торг за пять шагов и согласился:

— Иногда.

Он снова затих, но теперь молчание держалось недолго.

— А у индейцев действительно…

— Нет.

— Я ещё не спросил.

— Именно поэтому.

Сабуров фыркнул и отвернулся к окну. До места оставалось недалеко.

За последним поворотом дорога пошла ниже, вдоль редкого кустарника, а потом открылась поляна, с трёх сторон окружённая невысоким лесом. Трава здесь ещё держалась зелёной, но вдоль колеи уже лежали жёлтые берёзовые листья. Дальше, возле экипажа, стояли трое.

Корнет приехал раньше нас. Доктор, которого он обещал найти, был невысок, плотен и уже держал в руке кожаный футляр. Сомов стоял поодаль, возле края поля, спиной к дороге. Когда наш экипаж свернул с колеи, он обернулся.

Сабуров увидел его через окно и перестал говорить. До этого Николай Аркадьевич несколько вёрст свободно распоряжался американскими лесами, пистолетами и скальпами. Теперь он сидел напротив меня, придерживая саблю одной рукой, и смотрел только на Сомова.

Экипаж остановился. Сабуров вышел первым. Сапог попал в мягкую землю у колеса; поручик переступил на траву, расправил сюртук, поправил портупею. Сомов уже шёл от края поля ему навстречу, но остановился шагах в десяти.

Они поздоровались издали. Павел Дмитриевич коснулся пальцами козырька. Сабуров ответил тем же. После этого Сомов повернулся к корнету, а Николай Аркадьевич остался возле нашего экипажа. Никто из них не приблизился ещё на эти десять шагов.

Я выбрался следом. После дороги вокруг стало непривычно просторно. Ветер шёл по траве короткими волнами, трогал полы одежды. Из-за леса тянулась длинная тень, но середина поля ещё лежала на солнце. Корнет подошёл ко мне, пока доктор вытаскивал из экипажа кожаный футляр. Сомов стоял у края поля и снимал перчатки. Сабуров возле нашей кареты возился с портупеей, время от времени поглядывая в его сторону.

Корнет сообщил мне, что программками остались очень довольны. Я сперва решил, что ослышался. Нет. Именно программками. Готовые экземпляры уже показывали тем, кто занимался устройством вечера; складной формат понравился, билеты тоже одобрили, а несколько человек спрашивали, у кого всё это печатали. Корнет успел перечислить ещё две подробности, пока доктор поставил футляр на сиденье и открыл крышку.

Я слушал. За плечом корнета Сомов стянул вторую перчатку. В нескольких шагах от нас на траву опустили длинный оружейный ящик. Несколько дней назад этот же корнет сидел у меня в конторе, и главной нашей проблемой было, куда поместить третью часть программы, чтобы после сгиба она не оказалась вверх ногами. Теперь он рассказывал мне, что сгиб всем понравился, а рядом готовили два пистолета. Я поблагодарил его за известие.

Корнет кивнул, посмотрел на Сомова и спросил, можем ли мы сделать последнюю попытку примирения. На траве щёлкнул замок оружейного ящика. Сабуров подошёл с нашей стороны. Сомов — с другой. Они остановились друг против друга. Теперь я хорошо увидел Павла Дмитриевича. За эти дни он внешне ничуть не изменился: тот же аккуратный мундир, застёгнутый воротник, тщательно уложенные усы. Только сегодня он мял в руках перчатки.

Я повторил формулу, которую мы вчера выстроили с корнетом. Сабуров подтвердил всё, о чём говорил мне: Сомова лжецом он не называл, в его честности не сомневался, слова относились к песне. Если выражение задело Павла Дмитриевича, за это Николай Аркадьевич готов извиниться. Сомов слушал, глядя на него. Когда Сабуров закончил, Павел Дмитриевич спросил только об одном: признаёт ли тот, что оскорбил его.

Николай Аркадьевич провёл ладонью по усам.

— Тебя — нет. Обидел — да. За это извини. Но второй куплет ты всё-таки врёшь.

Сомов опустил глаза на перчатки. Разгладил большим пальцем одну из них, сложил обе вместе и передал корнету.

— Тогда продолжим, — сказал он.

Сабуров несколько секунд смотрел на него.