Придуманная женщина, стр. 17
— А как же капитанская дочка? Помнишь такую? — спросила я.
— Но я же еще лейтенантом был! — резонно ответил папа.
Очевидно, у лейтенантов по определению должны были рождаться только сыновья. А тут я — неясно, что такое. Как же не запить от отчаяния?
Мама удивилась этому странному поступку мужа, но почувствовала легкие угрызения совести из-за того, что не смогла его удовлетворить. Через пару лет родился мой брат, но папа так и не смог смириться с тем, что его первенцем оказалась девочка.
— Я армеец! — кричал он в минуты экзальтации, ощущая себя центром вселенной. — У меня не должно быть никаких девок!
В какой-то момент это стало меня беспокоить. Не так-то просто переварить подобное поведение собственного отца, будучи нервным подростком. А папуля еще и конкретизировал непрерывно: то мои ноги ему казались кривыми, то нос слишком толстым, то косы жидкими.
— Ну ты и страшненькая у нас! — ласково говорил папаша. — Вся в мать!
Это «в мать» раздражало меня еще больше. Моя мама — очень красивая женщина, но папе почему-то казалось, что она почти урод.
— Никто бы на тебе не женился, кроме меня! — важно говорил он, снисходительно чмокая ее в макушку. — Ты же страшилочка у меня! У-у-у, глазенки маленькие.
Мама смущенно улыбалась. Черты ее лица далеки от классических, а потому в словах муженька чудилась если не правда, то полуправда. Лет до тридцати пяти мама верила, что папа действительно оказал ей услугу, женившись на ней.
Мой брат серьезно болел в детстве, и мама не работала, стараясь его вылечить. Массажи, диеты, зарядки, прогулки, спортивные секции… Брата почти никогда не клали в больницу, хотя собирались частенько. Мама занималась сыном сама, часами, сутками, неделями, годами, вызывая у меня какой-то почти мистический ужас. Брат рос мальчишкой глуповатым, пустым, вредным и склонным к вранью, а потому понять, зачем столько возиться с тем, кто потом непременно устроит какую-нибудь подлянку, я, с детства правоверная ницшеанка, не могла.
— Надо было выбросить его со скалы при рождении! — говорила я иногда маме. — Как в Спарте. Отличный способ поддержания здоровья нации! Выживают сильнейшие.
— Вырастешь — будешь профессором, — отвечала на всякий случай мама, вместо того чтобы объяснить всю ошибочность моей позиции. В частности, то, что меня, хилую и крикливую в младенчестве, тоже бы пришлось зашвырнуть на дно пропасти, ко всеобщей радости.
Материнский инстинкт был мне еще неведом, а понять, ради чего надо спасать неудачного ребенка, если можно родить парочку поудачнее, я не могла.
Наверное, Лешкина болезнь мне была милостиво подарена небесами в том числе и за это.
Нет, это не была обычная детская ревность. Я брата тоже очень любила, хотя и считала никчемным пацаном. Но мне казалось, что мама слишком уж отдает себя ему. Выматывает себя до изнеможения, пытаясь спасти его, не замечая, что гибнет сама.
Мама стихийно верила в психосоматику, ничего о ней не зная. Следуя еще не произнесенным заветам моей будущей приятельницы Тани, мама мечтала искупить перед сыном мнимую вину, которая и привела мальчика к астме.
Мне же казалось, что ничего страшного в этой астме нет. Братику моему недоставало чуток страданий, чтобы немного поумнеть, а мама умело гасила их бесконечными процедурами и массажами, из-за чего брат делался все здоровее, глупее и хамоватее.
И она в конце концов вылечила противного мальчишку! К четырнадцати годам брат избавился от астмы, и с тех пор болезнь возвращается лишь в одном случае: если он слишком много пьет. А потому приходится постоянно следить за тем, чтобы парнишка не злоупотреблял спиртным.
Но многолетняя игра в медсестру подорвала здоровье мамы, не говоря уж об уверенности в себе. Папа же умело играл в благодетеля.
— Ты понимаешь, что я содержу тебя и твоих детей? Я вытащил вас из грязи! — пафосно декламировал он временами. — А ты — неблагодарная.
— Это наши дети! — возражала мама.
— Значит, мы должны содержать их вдвоем! — не сдавался папуля. — А я вынужден делать это один! Ты не работаешь!
Постоянно звучащие в нашем доме такие вот диалоги привели меня к мысли о вреде феминизма. Папашка был явным феминистом, а любая идеология, которую он поддерживал, выводила меня из себя. В результате годам к двадцати я была уверена: женщина должна жить на содержании мужчины, рожать ему детей и работать в каком-нибудь благотворительном фонде.
Эта убежденность не мешает мне воспитывать сына в одиночку, без малейшей помощи его отца. Мало ли какие заветные мечты у нас есть! Житуха-то, она все на места расставит.
Иногда обидно, что в книгу пока еще невозможно вставить смайл.
Когда я впервые познакомилась с Интернетом, я не поняла, для чего нужны смайлики. Сопровождать ими шутки? Улыбаться собеседнику? К чему эти бессмысленные кривляния?
А главное — как с помощью смайликов передать сарказм? Как однажды верно заметила моя давняя подруга, в Интернете адекватно воспринимают любую интонацию, кроме саркастической.
Ставить смайлики после саркастических высказываний — какой-то вопиющий моветон. А главное — смайлики превращают сарказм в глупые шутки. Но глупым шуткам, как ни странно, иногда придают более тонкий вид.
Наверное, книга, наполненная смайлами, лишилась бы части интерпретационного потенциала. Они выступали бы в роли закадрового смеха в ситкомах: а вот здесь, мальчики и девочки, необходимо хохотать. Или хотя бы иронично улыбнуться. Или просто скривить губы. Но не вздумайте воспринимать эту фразу серьезно!
Хотя некоторым читателям такие маячки бы не помешали. Меня регулярно упрекают в излишней серьезности и в том, что я пишу тексты с видом мрачным, как у скунса, вместо того чтобы плясать и кривляться, как это положено приличному фрику. Мне это тем удивительнее, что, перечитывая свои тексты, написанные давно, я смеюсь. Автор предстает передо мной глумливым мерзавцем, обстебывающим все святое, включая собственное «эго».
Что, разве на свете есть что-нибудь святее, чем «эго»?
Ах, оставьте этот дешевый гуманизм!
Нет, нет и нет. Издеваться над своим «эго» — самое страшное преступление против человечества, которое может совершить любой из нас.
И это то, что каждый обязан делать беспрестанно, потому что иначе человечество сделается хиленьким, страшненьким, горбатеньким, маленьким, а то и вовсе вымрет. Ибо трудности закаляют, придают сил и вдохновения, позволяют развиваться и расти.
Если хотите взлететь — вляпайтесь в неприятности. Низкий старт часто служит залогом успеха, хотя мало кто осмеливается в этом признаться.
Внутренняя борьба с папиными установками сделала меня гением, красавицей и тонко чувствующей личностью. Мне не удалось доказать его неправоту ему, но себе и остальному цивилизованному человечеству — вполне. Миллионы поклонников моего таланта тому подтверждение.
Из массовки услужливо подсказывают, что я погорячилась с миллионами. Но миллион или десять — это, в сущности, одно и то же. Количество в данном случае не слишком важно, балом правит качество.
Впрочем, папа давно сдался на милость победителя. С тех пор как родился Лешка и быстро сделался кумиром своего деда, я тоже обросла авторитетом для папули.
— Это — моя дочь! — гордо сообщает он даже тем, кто отлично осведомлен о моем статусе в жизни капитана в отставке. — Она родила моего внука!
Каким-то непостижимым образом Лешка стал метафизическим первенцем и звездным часом моего отца, и это примирило последнего с не слишком удачной жизнью. Гулять с внуком, водить его в зоопарк, цирк или музей стало любимейшим увлечением папаши.
Однако был в его жизни и еще один звездный час, достойный прославления в веках.
Однажды мой любезный папенька, гроза морей и ужас, летящий на крыльях тьмы, здорово выпил. Он курил на балконе, наслаждался теплым летним днем, жена была в отпуске, детишки — мы с братиком, еще совсем юные, — где-то устраивали свою личную жизнь. Мир и спокойствие царили вокруг. На соседнем балконе буянили и хохотали молодые люди, годящиеся папуле в сыновья.