Придуманная женщина, стр. 15

Впрочем, мы уже несколько лет не общались. После рождения Лешки Любка потеряла ко мне интерес. Не она одна, конечно. Примерно половина приятельниц прекратила со мной общаться, не понимая, о чем можно разговаривать с новоявленной обладательницей грудника. О памперсах, марках ползунков и детском питании — скучно тем, у кого малышей нет. Обо всем остальном — якобы неинтересно самой мамочке, ведь, как известно, мать маленького ребенка способна на адекватное общение не лучше, чем поленница дров или стог сена. Я знала об этом феномене задолго до родов: многие юные девушки (не обязательно чайлдфри!) теряются, когда у их подруг появляются дети. Считается, что свеженькая мамаша способна думать только лишь о ребенке, а потому для общества она умирает.

Когда Лешка родился, это вызвало поначалу прилив восторженных эмоций у моих подруг, у большинства из которых детей еще не было. Как же, настоящий живой младенец в их окружении! Его можно потрогать, сладострастно потыкать пальцем в живот, подарить яркую погремушку…

Какое-то время мой дом подвергался нашествиям любопытных, желающих получить свою порцию причастности к новорожденному. Мелкого фотографировали, изумлялись его аппетиту и раннему развитию, восхищались тем, какой у малыша умный взгляд, горестно смотрели на мой бюст четвертого размера и округлившуюся фигуру. А потом уезжали, обсуждая и осуждая на обратном пути мою отныне закончившуюся жизнь. И появлялись у нас все реже и реже. Я ж не в Москве живу, а в ближнем Подмосковье. Для большинства же столичных жителей место, куда не ходит метро, — гиблое и недостойное посещения. К моменту, когда Лешке исполнилось полгода, из сонма моих приятельниц осталось всего трое. Любка не относилась к числу самых стойких, она отстала на каком-то из первых поворотов и не делала попыток догнать остальных.

Я не жаловалась и не устраивала патетических рыданий по поводу потерянных друзей. Мелкий появился у меня на пятом курсе, потому молодая мамочка часто бывала в мире. Сессия, написание диплома, бесчисленная череда праздников и общественно значимых событий, которые нельзя было игнорировать… Мне вполне хватало общения. Да и зачем нужны друзья, считающие, что после рождения ребенка женщина превращается в тупую фанатку памперсов и слюнявчиков?

Я, между прочим, диплом защитила с младенцем на руках. Нет, не в буквальном смысле слова. Полугодовалый Лешка в момент защиты информационных войн от ретроградов-преподавателей прыгал себе дома в кроватке. Но суть от этого не меняется: никакие кашки-малашки-какашки мне не помешали.

Смешно, но несколькими годами позже оказалось, что этот факт остался незамеченным для многих моих однокурсников. На вечере встреч, где собралась большая компания эмгэушников с нашего факультета, некоей гламурной девой-женевьевой, из числа неплохо устроившихся в жизни, был задан вопрос:

— У кого уже есть дети?

Я машинально подняла руку. Меня вежливо спросили, сколько лет ребенку. И, поняв, что малыш родился еще во время учебы, однокурсница удивленно захлопала длинными фальшивыми ресницами:

— А как это? Почему я ничего не заметила? Ведь ты беременная ходила, наверное!

Ага, ходила. Безусловно! С кругленьким животом. Даже преподаватели это отлично видели! Один — мой самый любимый — обнаружил, что я в положении, еще на четвертом месяце, когда редкая женщина могла что-нибудь понять.

А Александр Петрович, зоркий и наблюдательный, а также хитрюга, все понял. Он объявлял на семинаре предварительные оценки за семестр, поясняя, кому и за что получился именно такой балл. И мне вдруг досталась пятерка, хотя сама я рассчитывала в лучшем случае на четыре.

— Я не могу ставить будущей матери что-либо, кроме «отлично», — заявил Александр Петрович в ответ на мой удивленный взгляд.

— Но как вы догадались? — выдохнула я, покраснев.

— Легко! Во-первых, у беременной женщины изменяется выражение лица. Оно делается мягче и загадочнее, женщина будто показывает своей улыбкой, что хранит от окружающих большой секрет. Хотя суть этого секрета у нее на лице написана! А во-вторых, вы, Лена, стали опаздывать на первые пары. Я в вашей группе уже пять семестров занятий провел! Никогда вы не опаздывали, а тут вдруг начали. Это странно для такой пунктуальной девушки!

— Но разве девушки только беременные опаздывают? Может, я просто обленилась к четвертому курсу! Или счастливо влюбилась, а потому просыпаю.

— Да, вы правы, опаздывают не только беременные. Но не забывайте о первом признаке! Если сопоставить эти опоздания с первым признаком, то все становится совершенно ясно.

Еще один преподаватель, имени которого я не помню, еще больше потряс меня во время той, «животастой» сессии.

Зачет, принимаемый этим преподавателем, был построен по какой-то изысканной абсурдной системе. Всей группе, собравшейся в аудитории, задавались вопросы. Отвечать можно было по желанию на любой из списка. Ответившим ставились плюсики, половинки плюсиков, кружочки, крестики — в зависимости от сложности опроса. Когда этих значков у кого-нибудь набиралось нужное количество, счастливчик этот объявлялся сдавшим зачет и отправлялся восвояси. Видимо, дяденька был любителем криптографии.

После двух часов такой вот болтовни в душной аудитории сидело более половины группы, и, конечно, я тоже. Я никогда не отличалась большой активностью и сообразительностью, к тому же панически боюсь выступать публично. Мне проще десяток письменных экзаменов сдать, чем один устный.

А если уж совсем честно, мой и без того не слишком высокий интеллект к тому моменту опустился на отметку «умственная отсталость» и прочно завис там. Некоторых беременность делает умнее, я же временно совершенно поглупела. И кстати, рождение ребенка поправило дело: я быстро восстановила девичью скорость мысли и память.

Надежды сдать сложный зачет было мало, поскольку я просто не понимала половины вопросов и набрала к тому моменту лишь один жалкий плюсик. За окном набирающий силу июнь плавил асфальт и распускал цветы, а я наглухо застряла в клетушке на одиннадцатом этаже, почти без шансов выбраться наружу, вероятно, до позднего вечера.

Что ж, грустно подумала я, вот он, извечный женский выбор: материнство или карьера. А я-то сама уже себя исчерпала.

Обреченно поднявшись, я отправилась в буфет, попить водички. А вдруг после этого марш-броска мой мозг придет в норму? Во время этого зачета нам разрешалось свободно перемещаться по аудитории и выходить в коридор.

О дальнейшем мне рассказали подруги. Преподаватель увидел мой уже изрядно подросший со времени той истории с Александром Петровичем животик. И когда я исчезла за дверью, он нервным шепотом вопросил аудиторию:

— Эта девушка что, беременна?

— Да! — тоже шепотом хором ответила аудитория.

— Старый я мерзавец! — вскричал преподаватель, ударив ладонями по столу.

Когда через десять минут я вернулась, он протянул мне зачетку.

— Как вам не стыдно, девушка? Почему вы не сказали мне, что ждете ребенка?

— А что, я должна была? — искренне поразилась я.

— А как же? Во время своих занятий я отвечаю за вас! И за ваше здоровье тоже! А ну как из-за этого зачета что-нибудь случится с вашим малышом?

— Что ж с ним от этого может случиться? — недоумевала я. — Сдавать зачеты — обязанность каждого студента, даже если он и в положении.

— Он может быть в любом положении! А вот она на моих занятиях будет получать зачеты вне очереди. Это ж такой героизм — ребенка родить, да еще и учебу не бросить при этом!

Меня рассмешила эта странная поблажка, но потом я узнала, что это принципиальная политика преподавателей нашего факультета. В основном они все с трогательным пиететом относились к будущим мамашкам, выставляя оценки за животик, а не за знания. Исключение составляли лишь некоторые молодые аспиранты, не имевшие еще своих детей. Те вели себя как садисты, очевидно превентивно мстя в лице брюхатых студенток будущим матерям своих детей за воображаемые неудобства, которые беременные должны причинять кавалерам.